Вороний закат

Он прижимал уцелевшей рукой кувшин с пивом к груди, будто ребенка, и, глядя на пламя свечи, беззвучно шевелил губами.

Я встал, подошел к древнему сундуку, открыл, покопался. Старые истертые инструменты, и все.

– С гусями были проблемы? – осведомился я.

Тнота покачал головой. Похоже, гуси его не интересовали. Он снова уставился в темноту.

Я закрыл сундук, перешел к платяному шкафу. В первом ящике лежали аккуратно сложенные посудные полотенца. Кто-то здесь создавал уют, гордился его честными чистыми мелочами.

Нетронутый кусочек Гиральтова мира.

– Давно ты слышал о Дантри и Малдоне? Получал вести от них?

– С твоего последнего визита – нет, – ответил Тнота так, будто все это не было важным, будто их дела не стоили выеденного яйца.

В других ящиках обнаружились столовое серебро, старая бутыль со снадобьем от всех болезней сразу, тарелки и документы. Тнота молча, с полным безразличием смотрел, как я копаюсь в его вещах.

– Пару месяцев назад приезжали люди из Цитадели, спрашивали о тебе.

– Есть идеи, зачем?

Тнота пожал плечами. Вернее, попытался.

– Наверное, как обычно.

– Пусть Давандейн хоть кипятком обгадится, – съязвил я. – А ты сегодня неразговорчивый. Я думал, будешь рад меня видеть.

– Ну да, – подтвердил Тнота и приложил кувшин к губам.

Пиво потекло ему на бороду и грудь. Кожа покрылась бисеринками пота. Видал я его и пьяным вдупель, и расстроенным донельзя, но это… Ладно, пусть здоровье ни к черту, но зачем так опускаться?

Я открыл стеклянную дверцу дедовских ходиков.

Внизу, под маятником, лежала парочка старых одеял. И под ними что-то шевелилось.

Ага.

– Попался, – объявил я и откинул одеяла.

Вороний мор принес не только дождь. В мир за Мороком выпустили тьму, жуткую, увечащую все, чего она касалась. С неба падали сотни ворон с выжженными глазами, и потому мор прозвали Вороньим. На дальнем юге на целый год пропал оранжевый цвет. Обитатели Пайра почти месяц говорили задом наперед.

А у нас объявилась порода плотоядных гусей с клыкастыми клювами, выжиравших целые деревни, пока фермеры их не перебили. Но из всех новых мерзостей, явившихся досаждать миру, самыми мерзкими были «сосуны».

Под одеялами обнаружилось нечто человекоподобное, длиной дюймов восемь, молочно-белое, нескладное, будто наспех вылепленное из глины. Тварюга уставилась на меня. Ее морда жутко напоминала лицо Тноты. Похоже, она находилась тут уже давно. Может, с месяц.