Приёмыш обезьяны

Внезапно крики эти смолкли, и гробовая тишина воцарилась по всему лесу.

Кала ничего не могла понять: крик Болгани был несомненно криком страданий и предсмертной агонии, но до нее не доходило ни единого звука, по которому она могла бы определить, кто же был противником гориллы?

Было совершенно невероятным, чтобы ее маленький Тарзан мог уничтожить большую обезьяну-самца. И потому, когда она приблизилась к месту, откуда доносились звуки борьбы, Кала стала продвигаться осторожнее, а под конец совсем медленно и опасливо пробиралась по нижним ветвям, тревожно вглядываясь в обрызганную лунным светом темноту и отыскивая хоть какой-нибудь признак бойцов.

Вдруг на открытой полянке, залитой ярко блестевшей луной, она увидела маленькое, истерзанное тело Тарзана и рядом с ним большого самца-гориллу, уже совершенно мертвого и окоченевшего.

С глухим криком бросилась Кала к Тарзану, прижала белое окровавленное тело к своей груди, прислушиваясь, не бьется ли в нем еще жизнь, и с трудом расслышала слабое биение маленького сердца.

Осторожно и любовно понесла его Кала через чернильную тьму джунглей к своему племени. Долгие дни и ночи пришлось ей просидеть около него, принося ему пищу и воду и отгоняя мух от его жестоких ран.

Бедняжка не имела понятия о медицине; она могла только вылизывать раны и таким способом держала их в относительной чистоте, пока целительные силы природы делали свое дело.

Первое время Тарзан не принимал пищи и метался в бреду и лихорадке. Но он поминутно просил пить и она носила ему воду тем единственным способом, который был Б ее распоряжении, т.

 е. в собственном рту.

Ни одна женщина не сумела бы проявить большего самозабвения и самоотверженной преданности к маленькому найденышу, чем это бедное, дикое животное.

Наконец лихорадка прошла, и мальчик начал поправляться. Ни одной жалобы не вырвалось из его крепко сжатых губ, хотя его раны мучительно болели.

Часть его груди оказалась разодранной до костей, и три ребра были переломлены могучими ударами гориллы.

Одна рука была почти перегрызена огромными клыками, и большой кусок мяса вырван из шеи, обнажив главную артерию, которую свирепые челюсти не перекусили лишь чудом.

Со стоицизмом, перенятым от воспитавших его зверей, Тарзан молча выносил боль, предпочитая уползти в заросли высоких трав и безмолвно лежать там, свернувшись в клубок, чем выставлять напоказ свои страдания.

Одну лишь Калу Тарзан был всегда рад видеть около себя.