В свободном падении

Пожалуй, оно было единственным предметом в этой комнате, да и во всей квартире, на котором лежал отпечаток любви и заботы. Дело в том, что и коридор, и эта импровизированная спальня были аккуратно прибраны, но ни одна поверхность не сияла так, как крышка и основание музыкального инструмента.

Когда Артур появился в дверях с бутылкой красного вина и двумя хрустальными бокалами в руках, Анджелина пристально вглядывалась в репродукцию картины, тщетно пытаясь понять, что же на ней изображено.

– Ах, Вам нравится Тернер? – воодушевленно поинтересовался юноша, поймав ее взгляд.

– Кто, прости? – с неловкостью в голосе ответила Анджелина вопросом на вопрос.

– Уильям Джозеф Тернер, британский живописец-романтик. Это его картина, – не без удовольствия пояснил молодой человек.

– Да, верно, а я и забыла. Но только вот что на ней нарисовано, Артур? – напуская не себя невозмутимый вид, промолвила женщина.

– Это корабль. Видите, он уже почти дошел до гавани, как вдруг его захлестнула

жестокая буря, и теперь ему никак не пристать к берегу, – с увлечением проговорил молодой человек.

– Надо же, я так и думала, – игриво улыбнулась Анджелина. -А ты, оказывается,

умеешь играть? – немного погодя, продолжила она, кивая на фортепьяно.

– Да, бывает иногда, – скромно проговорил Артур, опуская бутылку с бокалами на близстоящий стул.

– Сыграй, Артур! Пожалуйста, я бы жутко хотела послушать, – приходя в оживление, воскликнула женщина.

– Ну хорошо. Конечно, я не гениальный пианист, но для Вас особенно постараюсь, – отозвался юноша и, не дожидаясь повторной просьбы, сел за фортепьяно.

Было видно, что самому ему не терпелось сыграть. Анджелина бесшумно опустилась на матрас и вся обратилась в слух.

Как только тонкие пальцы юноши коснулись клавиш, из-под них тотчас полилась необыкновенная мелодия: сперва совсем тихая, едва уловимая, но потом, словно окрепнув, она достигла невероятной силы. Печальная, плавная, но в то же время пронзительная, она как будто разрывала сердце на части, безотчетно заставляя слезы струиться по щекам.

Женщина, казалось, замерла: она боялась пошевельнуться или вздохнуть, чтобы ненароком не разрушить волшебство момента, не прервать чудесный миг полного слияния с музыкой. Волны ее уносили Анджелину куда-то далеко-далеко, в неведомый край мечтаний и надежд, и даже печаль, навеваемая этой мелодией, была невесомой и прозрачной, точно воздушная пелена облаков или мягкое дуновение бриза.