Девушка с пробегом

Да и Огудалова утверждала, что в своей еще более юной юности её сын отличался талантом к рисованию. В художники не пошел, решил использовать свои навыки в чуть более приземленном ремесле.

И на самом деле – сейчас я ловлю внезапный кайф, будто зашла к парикмахеру и пытаюсь не заснуть в кресле, пока мне перебирают волосы. Только не волосы – а лицо.

– Готово, – удовлетворенный голос Давида будит меня, заставляет очнуться от легкого транса.

Алиска уже тут, сидит себе на стуле, улыбается мордочкой снежного барса, и тянется ко мне со своим девчачьим зеркалом.

Ну, с богом, да? Надеюсь, он разрисовал меня не под клоуна. Он же помнит, что у меня будет возможность ему отомстить?

А из зеркала на меня глядит что-то рыжее и бесстыжее с белыми и черными полосами.

– Тигрица? – я поднимаю брови, глядя на свое лукавое божество, что уже в открытую ржет. – И почему тигрица?

– Потому что, – иногда одного подмигивания достаточно, чтобы понять весь смысл похабного намека. Целоваться при Лисе нельзя, так хоть так, да?

– Ой, ладно, мой Аполлон, не льсти моим талантам,– смеюсь я и накладываю лапу на кисти для аквагрима.

Их хозяйка пасется рядом с уже расписавшей Лису “пандой”, мне кивает, кажется, ей оплатили за троих, поэтому она и не против подобного покушения на свои покрасочные материалы. Это она зря, потому что её запасам белого сейчас не поздоровится.

Я терзаю мужественно подставившегося моим злым лапкам Давида со вкусом. Даже кончик языка высунула, до того старалась породить на свет произведение искусства.

– Ты решила расписать меня всего, богиня? – хмыкает Давид. Ну, да, он-то мне только верхнюю часть лица разрисовал своими полосками, а я уже и вокруг его дивных губ кисточкой не один раз пробежалась.

– А разве меня кто-то ограничивал? – фыркаю я, а затем чуть откидываюсь на спинку стула. – Готово, кстати.

Давид открывает глаза, и смотрит на меня… А я пытаюсь не заржать, потому что да, этот его пристальный взгляд из-под бровей его образу очень подходит.

Ах, какая жалость, что мой мальчик не рыж, тогда бы образ клоуна-убийцы Пеннивайза удался бы на все сто.

Впрочем ладно, и так прекрасно. Девочка, забравшая аквагрим, тайком показала мне большой палец.

Давид рассматривает свое отражение в зеркальце придирчиво, будто сложную, построенную на очень тонких аллюзиях картину.

– Я что, такой страшный? – скептически уточняет он. – Думаешь, уволоку тебя в подвал и съем?

– Да кто тебя знает, ты подозрительный. Адрес, вон, мой раздобыл.