Голос Бога

Они как раз подошли к калитке – аллея препятствий заканчивалась ровно там же, где и начиналась, – и молча двинулись в дом, где Гави продолжил свой инструктаж. Теперь старик мог самостоятельно наощупь провести базовый медосмотр и накормить пса, и выходило это у него так ловко, словно он и прежде всю жизнь возился с собаками.

Домой Гави еле тащился. Он шёл пешком, вяло толкая велосипед, и еле переставлял усталые ноги. Притихшие собаки медленно брели рядом с хозяином, встревоженно поглядывая на него – Гави вполголоса говорил сам с собой, время от времени горестно вздыхал и почти не смотрел по сторонам.

Вечерело. На тёмной улице было безлюдно. Дул промозглый ветер, зловеще шипя меж голых ветвей берёз, стоявших строем по обочинам тротуара. В стороне от дороги приютился крохотный сквер с несколькими лавочками и небольшим иссохшим фонтаном перед ними. Гави бросил велосипед у берёз и, спотыкаясь, побрёл к ближайшей скамье. Он тихо опустился на её краешек, весь дрожа, и поднял влажные глаза к сумрачному небу.

Добр ли я. Сострадаю ли я. Стараюсь ли ради других? – думал Гави. – Нет. Нет, я не добр. Я паршив, я зол. Как тысяча волков.

Но почему? Что со мной? Я не помню, не могу вспомнить! Что отравляет мне душу? Что прячет во мне Благодать? Что скрывает она от меня?

Почему я это делаю? Зачем я всё это делаю?..

Гави атаковал себя вопросами, превозмогая мучительную головную боль, от которой его клонило к земле и в сон. Схватившись за виски, он тяжело дышал и не видел вокруг ни деревьев, ни фонтана, ни собак, сочувственно трогающих влажными губами его колени.

– Я учу собак. Учу их принимать решения – собственные решения, учу брать ответственность за себя и за других, заботиться и опекать. Я учу их… неповиновению! И это неповиновение делает их уникальными, умными, опытными.

Прокричав в холодную, ветреную темень эти слова, он крепко зажал себе рот рукой.

В его памяти, словно преодолевая радиопомехи, обрывочно вспыхивали воспоминания. Вспышки, промелькнув, тут же гасли и появлялись вновь всё ясней и чаще, пока Гави с изумлением не признал, что до сего дня совершенно не помнил самую страшную пору своего детства.

Он вспомнил зеркало. Оно всегда пугало его – такое узкое, длинное во всю дверь.