Вчерашняя мышь. Сборник прозы

Нельзя вцепляться в историю безумной мертвой хваткой и отказываться признавать, что мир изменился.

Но вот толстяк-чиновник, представьте себе, смотрит на меня своими маленькими глазами, неотрывно, слишком редко моргая, будто хочет просверлить взглядом дыру у меня в переносице, и говорит: «Видите ли, Глеб, машины лишены наших, общечеловеческих ценностей». Да, он так и сказал, можете поверить?

Луо решили забрать меня к себе, так как в гибридке я подвергаюсь смертельной опасности. Тут опасно, а там у них, среди разбитых солнечных панелей – рай земной.

Честное слово, вы бы только видели лицо этого человека…

Человек… Я не знаю, что это значит на самом деле, но могу повторить то, что обычно говорю своим студентам. Человек – белковая форма жизни, наделенная сознанием, но не научившаяся этим сознанием пользоваться. Дайте неандертальцу квантовый компьютер, отойдите в сторонку и посмотрите, что он станет делать. Не знаю. Колоть орехи? Так вот мы тысячелетиями кололи орехи. Такого определения достаточно?

Человек – это я.

Я боюсь высоты и люблю свою любовь к самолетам. О, многотонные железные птицы в небе – нечто удивительное! Мне неинтересно знать ничего про аэродинамику и прочая, прочая, – значения слов разрушили бы состояние любви, нежности, близкое к эйфории. Меня ужасно раздражает, когда кто-то лезет на территорию моих странностей, а тот мерзкий толстяк, как назло, заговорил о «новых авиационных возможностях» восточных коммун. Того и гляди, говорит, будет старая добрая война.

– Как вы думаете? – так он спросил. И ладно бы, сволочь, балакал что-то про экономику, социальные связи и прочую ерунду, но запел он про устройство новых моделей. Очень оно ему нравилось, это устройство. Хотя, скорее всего, он только транслировал чужие выводы и восторги, как Китайская комната, в действительности ничего не понимая и не желая понимать (впрочем, и не имея необходимости понимать).

Я в такие моменты ударяюсь в тягучие, медленные, неопределенной характеристики размышления о бесполезном по сути тестировании Харари-Хайдеггера, которое и держит на плаву нашу давно условную человечность.

Ведь этот парень, а тест он прошел, клянусь, сидел там, на черном диване у стены, теребил карман брюк и был уверен, что биология все еще обеспечивает его монополию на человечность. Ждал, когда Сингулярность отдаст ему меня. Но ведь Земля не стала круглой только тогда, когда мы об этом узнали.