Кино и прочее

– Твое ли дело биться с ворогами в диких степях? Весна на дворе, пора уж забыть о забавах молодецких. Смерды палестины[4 - Палестины – пашни (устар.).] распахивают, хлеба сеют. Нам ли, рязанцам, за разбойниками бегать, за смертушкой к Синю морю ходить?

– Любонька,– супруг обнял ее.– Не за смертью гоняюсь, не от нее бегу. Испокон веков род наш вставал за землю русскую. А нынче навалилась беда с Дикого поля – мунгалы нечестивые грозной ратью на Киев идут. Теперь место наше в дружине, а не в лавке с товаром.

Мы, Любонька, не рязанцы и не суздальцы и не киевляне, мы – русичи. Если Рязань падет, то и Владимир падет следом и Суздаль и все погосты окрест. А укротим табунщиков, и другим псам неповадно будет брехать.

– Данила Михайлович, сына оставь! Не для того я его растила-поила, чтобы в сече головушку сложил…

– А ты, матушка, не думай о том. Наш сын – богатырь. Еще не выкован кладенец[5 - Кладенец – легендарные мечи русских сказок и былин.], что его жизнь оборвет.

– То же и отец твой говорил и матушка, а я за тебя все одно богу молилась.

– Что ж, мать, пришло время за сына молить… Не убивайся, Любонька. Вернемся живыми и невредимыми. Не для того я сына пестовал, чтобы он голову сложил под мечами табунщиков. Вернемся, матушка. Вернемся вскорости!

Он вынул из ножен, блеснувший на солнце булатный меч. Солнечный зайчик пробежал по бревенчатой стене боярского дома и отскочил от расшитого каменьями и жемчугами венца девушки на крыльце.

Через мгновение вышел к ней Евпатий. Была на нем льняная рубаха, аксамитовая тонкого бархата безрукавка, льняные же шаровары и кожаные сапоги с острыми каблуками:

– Здравствуй, Настенька!

– Здравствуй,– она взяла его за руку.– Неужто на сечу идешь?

– Выходим с рязанским полком в Дикое поле,– кивнул Евпатий.– На княжьем дворе ратники собираются.

– Бросаешь меня… Не о том я думала, суженый мой. Не о проводах твоих, не о кручине девичьей.

– Настенька,– Евпатий обнял ее.– Побьем мунгалов, а как вернусь: с нашего двора в терем твой в тот же день сваты пожалуют! Люба ты мне! И всегда люба была!..

Отец с матерью смотрели на них с улыбкой.

– А мы тебя и теперь же дочкой рады назвать,– произнесла боярыня.

Евпатий выпустил Настеньку из объятия, девушка сошла с крыльца и поклонилась им в пояс:

– А я вас и теперь матушкой с батюшкой величать готова.