Гойда

Обернувшись на крестьянку, Басманов вздохнул да повёл рукою по мягким волосам.

– Неча мне тебя пуще прежнего позорить, – тихо приговаривал он.

– Что же вы, Фёдор Алексеич, потешаетесь над бедной дурочкой? – пролепетала Дуня. – Нету у меня ни отца, ни мужа, ни брата, неужто оттого сладостнее обиду причинять мне? Что ж, Фёдор Алексеич, не знать тебе участь мою?

– Знаю, – кивнул Фёдор, ничуть не тронутый. – А посему сдаётся мне, не прочь ты обзавестись другом добрым. Тем паче что ты в немилость царскую впала, голубушка моя.

Дуня потупила взор, внимая каждому слову опричника.

– Ты с Глашкой знаешься? – спросил Басманов.

Она кивнула, не смея поднять глаз.

– От это очень славно, – с улыбкой в голосе молвил Фёдор. – Стало быть, и за выводок её знаешь чего?

Дуня сглотнула, и ручка её нежная дёрнулась сама собой да повелась по затылку.

– Старшой детина, Юрка, на конюшне служит, дочки в прислугах шитьём заняты, – говорила Дуня.

В речи ей неча было стыдиться, и всяко неведомый жар снедал её, и чудилось ей, что греховно каждое слово, слетавшее с её уст.

– Вот как… – протянул опричник.

Фёдор усмехнулся и коснулся волос девицы. Она не смела противиться, но не сводила настороженного взгляда с юноши. Басманов мягко коснулся губами её лба. До него донёсся мягкий аромат луговых цветов, что пестрели в венке на голове Дуни.

– Изволь… – произнёс Фёдор, осторожно снимая венок с неё.

Крестьянка будто окончательно и вовсе потерялась, не ведая, чего хочет учинить Басманов, да всяко знала – не противиться никому из братии.

– И коли утомишься боле всякой меры, – произнёс Басманов, разглядывая разноцветные пятнышки отдельных бутонов, – можешь вечерами заглядывать в мои покои по моему велению.

– Б… Благодарю, Фёдор Алексеич… – произнесла Дуня, всё ещё не беря в толк слова опричника.

Юноша коротко кивнул, последний раз окинул крестьянку своим взором да оставил её меж белоснежных тканей, что сплошными полотнами колыхались от слабого ветра.

* * *

– Раскаялся в содеянном, – произнёс Малюта, идя по правую руку от государя. – Да выложил всё, окаянный, как с сукиным сыном этим, братом своим, да метнулися к Жигимону проклятому.

Иоанн шёл по коридору, минуя один за другим арочные пролёты. Ласковое солнце то и дело освещало его суровое лицо.