Гойда

Первые полевые цветы столь маняще кивали ей своими нежными лепестками, что не удержалась крестьянка да украсила свои золотистые кудри венком из первой весенней поросли. Дуня напевала себе под нос старую песенку о лебёдушках, да коршунах, да о синих волнах. Любила она так скрашивать нелёгкий труд свой, видать, оттого и не заметила, что за иной белоснежной простынёю возникла фигура молодого опричника Басманова.

Девица было с перепугу выронила корзину, что в руках несла, да дыханье спёрло, переменившись резким криком, быстро унялась она.

– Что вы, что вы, Фёдор Алексеич! – залепетала Дуня, суетясь пуще прежнего.

Проворно подняв корзину, она тотчас же посмотрела на Басманова да поджала губы, стыдясь своей неловкости.

– Слыхала, что государь в Москву едет нынче? Казнь Петра Горенского воочию узреть желает, – произнёс Фёдор, несколько отступая от Дуни, дабы дать места крестьянке её службу выполнять.

Девица закивала, закинув очередную простыню на верёвку.

– То слыхала, Фёдор Алексеич, – кивнула она.

– Хочу тебя с собою повезти.

Дуня обернулась и коротко поклонилась.

– Ежели вам угодно, сударь, – кивнула она да тотчас же прищурила глаза, заглядывая куда-то за спину Басманова.

За спиною его виднелись две фигуры. Девица заметила их в проёме меж белоснежных тканей, что мерно покачивались на тугих верёвках. Не вглядываясь в лица, Дуня признала в них опричников – кто же иной облачается в чёрное, пущай и поверх шёлковых рубах?

– Там это, Фёдор Алексеич… Ходют и углядят, – тихо прошептала девушка и кивнула на мимо проходящих мужчин, хоть они и вдалеке были.

– Пущай глядят, – пожал плечами Басманов. – Ежели батюшка мой не скрывает связи своей с крестьянкой да отпрысков ихних, мне-то чего стыдиться?

Дуня потупила взгляд в землю и кивнула.

– Так ведь… – робела девушка.

Фёдор вздохнул да замотал головою.

– Ежели и будут донимать тебя, пущай из любопытства пустого, так и молви – во связи мы, – понизив голос, произнёс Басманов.

Дуня свела брови, подняв взгляд на опричника.

– Но ведь, Фёдор Алексеич… – смятение наполнило её юное лицо.

– Неужто не по душе тебе, что никто иной не тронет даже края твоего сарафана, ежели будут слухи плести о нашей близости? А впрочем…

Опричник тотчас же будто исполнился смущения, поражённый своими словами. Прикрыв рот, замотал головою, силясь воротить слова назад.

– Хотя… Нет-нет, брось, пустое оно… – молвил Фёдор.