Гойда

Пир, устроенный государем, был в самом буйном великолепии. Музыка да вино лились рекою, всё шныряли-улюлюкали звонкие скоморохи, да не до них было ни Малюте, ни князю Афанасию. Первым же, что заприметили они, точно едины были очи их, так это трон царский, а вернее, фигуру подле него.

Как завидели то Малюта с Вяземским, так и остолбенели на месте, ибо непристойнейший из всей братии касался ныне трона царского да нашёптывал речи свои великому владыке. Да боле того, видно, и сам государь с превеликим чаяньем внимал речи той, ибо даже не подал виду, покуда Малюта вместе с князем не очутились на пороге.

Не было возможности прочесть слова Фёдора по губам, ибо этот Басманов, ряженый препёстро, прикрывал себя и государя маской. Прошло немало мгновений, оглушительно шумных да дребезжащих, прежде чем государь поднял взгляд на опричников на пороге залы, да и то лишь оттого, что Басманов умолк. Едва заметив Малюту да князя, Фёдор подался вперёд к столу. Взял чаши золотые, вином напоённые, самоцветами разукрашенные, да подал в поклоне царю Иоанну.

Жестом великодушный государь велел присоединиться опричникам ко всеобщему веселию.

Не видел Вяземский, да чуял кожею, точно студёный мороз дыхнул в спину, как поглядел на него Малюта, прежде чем переступить порог светлой залы. Но всякое волнение утонуло в потоке сладкого вина. Уже вскоре заслышался раскатистый смех, опричники меж собою веселы были да смелы.

Под стать братии своей Иоанн же нынче в самом деле забыл всякую смурную скорбь, всякую злобу да гнев.

Сменил владыка обыкновение своё на праздное веселие и вместе с подданными пел и смеялся, да и вопреки иным застольям не отказывался вовсе от кушаний, но только при том, чтобы те подавались ко столу именно молодым Басмановым.

Алексей, ежели и был накануне встревожен чем, нынче забыл свои заботы и печали и пуще иных потешался на пиру. И разгар той страсти уж не унять было, да на пороге возник как из воздуха гонец. Очи его распахнуты были, точно увидал чудище из преисподней, да всё не мог развидеть то.

Какую бы тревожную страшную весть ни нёс он в своём письме, настрой его тотчас же уловил Иоанн, ещё мгновение назад беззаботно распевающий разнузданные куплеты со своею братией. Царь было поднялся с трона, когда гонец пал ниц.

– Не вели казнить, великий светлый государь, вели слово молвить! – взмолился посланник, и голос его жалко дрожал.

– Уж молви, – произнёс Иоанн, беря свой посох, что был приставлен к трону.