Остатки страха

Крыса вцепилась в нее мертвой хваткой, явно не желая отпускать излюбленный деликатес. Однако мне настолько стало плевать на свою ногу и на то, что будет с живым созданием, что отбросил ногу в косяк проема. Крыса шлепнулась, заревела. Да, заревела, никогда я не слышал подобного. То был крик ужаса, еще более жуткого, чем тот, каким был напоен любой из моих криков.

Я продолжал бить крысу, иногда прижимая ее плотнее к косяку, желая тем самым выпустить ее кишки. Я уже представлял себе, как те розовой густой струйкой сползают на тела остальных крыс, передвигавшихся по полу подвала.

И в тот момент я почувствовал стыд. Мне было стыдно, что я в своей жестокости, вызванной главным образом трусостью, дошел до подобного.

А крысы приближались. Трем из них оставался один прыжок, чтобы взобраться на первую сверху ступень, и еще один, чтобы воткнуть свои клыки в мою плоть. И это заставило меня забыть слово «стыд», заменить само чувство на нечто иное… На страх.

В те дни страх был моим главным помощником.

Мертвая крыса, еще несколько секунд назад висевшая на моей левой ноге и пожиравшая два пальца, обмякла и полетела вниз.

Из подвала донесся шлепок. Я даже не желал смотреть туда, чтобы не вызвать тем самым очередной рвотный позыв. Снизу донесся писк.

Если крысы (во всяком случае, те) способны ненавидеть, значит, на тот момент я был для них самым ненавистным созданием на планете. На пощаду можно было даже не надеяться.

Я и не надеялся. С трудом запрокинув изуродованную левую ногу на кафель, я нашел глазами люк, и поднялся.

Передвигаться было тяжело. Та боль, которую я испытывал, сжимала мое сердце, заставляя тем самым биться его чуть реже.

Люк был слишком тяжел для меня, однако, последовав завету отца, я взял его крепко обеими руками и поволок к проему. Две крысы уже готовились запрыгнуть в кухню. Третьей не было видно – видимо, не рассчитала прыжок и свалилась на тех, которые кишели внизу.

Это было для меня даже лучше.

Я приблизил люк к проему, загородился им, и одна тварь – глупая мразь – прыгнула.

Она ударилась о твердое полотно люка и, запищав, соскользнула вниз. Следующая уже готовилась к борьбе.

С тяжким выдохом поставив края люка на каймы, я чуть улыбнулся. Тварь, наиболее близкая ко мне, зашипела. Она готовилась прыгнуть. Ее зеленые маленькие глаза искрились безумием. Крысы вообще бывают безумны? Говорят, они как люди. Не важно, мне показалось, что в глазах было именно безумие. Безумие убийцы, приведшее его когда-то к кровожадности.