Пандемониум

Не прошло и минуты, как дверь распахнулась, и в кабинет нервной походкой, весь погруженный в своих внутренних демонов, ворвался сам Зауер. Он был лет на семь старше Евгения. Высокого роста, почти коренаст, с крупными кистями рук и высоколобым, широким, словно у совы лицом, неизменно держащим маску брезгливости и уныния. Верхнюю губу украшали совершенно безвкусные, точно приклеенные гримером «мышиные хвостики».

– Кому это все надо, кому… – бормотал он себе под нос, не замечая Евгения. – Черт бы их…

– О, ты? Привет! Давно не виделись! – Зауер подхватил руку Евгения и спешно пожал ее.

 – Как успехи, гений?

Евгений скромно улыбнулся и, ничего не ответив, вынул из портфеля рукопись.

– Неплохо, неплохо. У меня есть пять минут, сейчас ознакомлюсь. Присядь!

– Голубятня! – Зауер многозначительно поднял брови. – Что-то политическое, чую…

Он надел очки и склонился над поэмой, быстро прочесывая глазами текст и звонко отхлебывая кофе. Глубокая морщина пролегла меж его бровей.

Зауер был человеком незаурядного ума, талантливым журналистом, отлично знавшим историю, хорошо разбиравшимся в политике и поверхностно освоившим многие науки.

Единственным пробелом в его знаниях, по мнению Евгения, было полное непонимание человеческой природы (что, впрочем, не большая редкость для интеллектуалов), а также, как с усмешкой признавал сам Зауер, неумение отличить ямб от хорея.

Маленькие, острые зрачки Зауера перескакивали со строки на строку с частотой секундных стрелок. На лице ни разу не возникло даже подобия улыбки.

– Ты хочешь, чтобы я это пропустил в печать? – недоуменно и, кажется, даже оскорбленно произнес Зауер, не дочитав до конца.

Евгений чувствовал, что дифирамбов не будет, но все-таки надеялся на более теплую реакцию.

– Что-то не так?

– Конечно, не так. Это же все про них! – он небрежно кивнул в сторону висящего на стене со дня начала войны портрета императора. – Черная галка в голубятне – это кто?

– Ну… это образ…

– Распутина! «Она была чернее сажи средь гордых белых голубей.

Вот только кто об этом скажет, когда все прячутся за ней?»

– Это аллегория на любое общество, – смущенно проговорил Евгений, чувствуя себя отцом, узнавшим, что его новорожденный ребенок неизлечимо болен. – Общество, погрязшее в разврате, где любой харизматичный проходимец…

– Дальше можешь не продолжать, я был о тебе лучшего мнения!

– Я ведь не написал, что галку сочли святой, – упрямо продолжал Евгений.