«Булкинъ и сынъ»

–Идеально! – воскликнул Хряпов. – Итак, наша задача – ждать. Спокойно готовиться, так сказать, к Страшному суду… Хе–хе!

– А все-таки я бы известил полицию, – сказал Фундуклиди. – Так… для порядка.

– Нет–нет! – замахал руками Хряпов. – Эти господа из полиции, как всегда, будут излишне суетиться, наделают массу глупостей (извините, что я так сурово отзываюсь о ваших коллегах, Михаил Теофилактович), и в конце концов подставят нас же под пули… Нет–нет, увольте, без полиции!

– Ну что ж… – поспешно сказал Фундуклиди.

"Харчи оправдывает", – подумал я.

– Так… Что еще? – сказал сам себе Хряпов, взял со стола карандашик и покрутил его в пальцах, оживляя память. – Вроде бы всё о нашем деле… Жить будете каждый в отдельной комнате. Надеюсь, жаловаться будет не на что.

Он обвел нас взглядом. Я наклонил голову; грек молчал и сопел сигарой.

– Насчет еды – тоже не беспокойтесь. Надеюсь, что угожу вашим вкусам… (Хряпов говорил с легким оттенком превосходства и иронии; впрочем, вполне допустимым).

Мы с Фундуклиди переглянулись.

– Не знаю, как Михаил Теофилактович, а я не против.

–Я тоже не против, – сказал грек, как мне показалось, даже мечтательно.

Впрочем, к его фигуре гурманство даже шло.

– Отменно, – сказал Хряпов и поднялся (мы – следом). – Я заранее велел накрыть Степану а-ля фуршет… Так сказать, в честь знакомства и прочее… Вы не против шампанского? Новосветское голицынское подойдет?

– Обожаю, – промолвил я.

Фундуклиди грыз сигару.

Перед сном ко мне в комнату постучали.

Вошел шикарный, готовый ко сну, Хряпов; в коленях у него болтались кисти халата.

– Разрешите?

– Забавно, – сказал я. – Хозяин спрашивает у наемного работника разрешения войти.

– Теперь вы хозяин в этих стенах, – церемонно сказал Хряпов.

– Отменно.

Комната моя со второго этажа выходила окнами в кущу дерев, а дальше, за чугунной оградой, в рытвинах и колдобинах лежала Приречная улица.

– Я к вам, собственно, с просьбой, – сказал Хряпов.

– К вашим услугам.

Савватий Елисеевич прошествовал через всю комнату и глянул в окно, словно ожидал увидеть там нечто новое, кроме июльской тьмы и гнилого света трактира "Три богатыря", что пятнами ложился на листья.