Из варяг в греки. Олег

Один попытался спихнуть мальчишку в воду, но тот, как белка, скользнул по рее и забрался на мачту. Там сел на крестовине. Отсюда лучше видно стены детинца, крышу Аскольдова двора, дымы на берегу, за которыми шныряют маленькие, как муравьи, торговцы.

Они пристали к берегу в отдалении. Олег и Гуннар Толсторукий отправились к воротам в детинец. Известное дело – где выше забор, там выше чин.

Остальные разбрелись по торговым рядам у городского подола. Тут было много варягов, и некоторые узнавали знакомых с кораблей Олега, обнимались, шли пить брагу.

Иные ретировались обратно к драккару – увидели кровных недругов. С такими – либо резаться на смерть, либо не встречаться глазом. Варягам была чужда привычка проходить мимо.

Любор с Янкой остались на корабле.

Янка дичилась такого скопища. В её родном Искоростене, оплоте древлянского племени, тоже бывало много народа. Но только на праздник – комоедица или осенина выуживали домоседов на улицу. Пили, гуляли, да расползались обратно – и стоял город пустой. Только лохматые от соломы крыши землянок выглядывали в тумане, как головы троллей.

И кривой частокол пах сырой глиной вперемежку с мочой. Так до следующего гульбища. Но в Искоростень чужестранцы заходили редко – боялись племени людоедов.

Хотя Янка и разделяла восторг мальчика. Но тот стремился в город богов, а она боялась. И сидела на носу корабля, свивала верёвочку. Покорно молча, не смея глядеть на Любора.

Не так заискивают у хозяев псы. Недавно ночью она сказала ему:

– Благодарить тебя, что не оставил и взял с собой, буду до конца дней.

А рабой твоей не стану.

Он тогда удивился и сказал, что не нужна ему раба. Но всё, что было между ними – и что не дождалась, что вышла замуж за его брата, да того и отравила, что о себе правду скрыла, – всё это застыло, как смола в янтарный камень. И уже не будет через него течь родник.

– А я рукав без платья, – ответила Янка, – мне всё равно идти не куда. Только на дно с камнем. Но уж было такое. Ты меня тогда спас. Стало быть, за тобой только идти мне.

Любору стало её жаль. Белая, рыжеволосая, солнцем целованная, высокая и статная – княжья кровь. Да только душа увяла. От того и родник не бьёт.

А ещё в глубине души он хранил тайну о далёкой Византийской деревне, где заново родился он после того страшного штурма. Об усталых и прекрасных газах, точно глаза лани – женщины по имени Олимпиада, которую звал он Липушкой. О её тёплых руках, что пахли землёй и ладаном. Надо было прятать тайну ещё глубже.