Бетонная агония

Я даже отсюда, через гниль, пыл и запах сигаретного дыма, чувствовал смрад его перегара. Это выглядело как ночное ограбление, только бежать от него было некуда.

Я знал, что нельзя защитить себя от реальности в полной мере. Потому что вся реальность – это и ты тоже, в первую очередь.

Я видел перед собой двух покойников, только один умер сейчас, а второй – при рождении, первого он заберёт с собой.

– Что, нечего сейчас сказать, а, выродок? – продолжал издеваться мертворождённый, – Ничего, там, где надо, там и запоёшь.

А потом я понял: это не ненависть, ненависть я знаю, она выглядит по-другому. Я вижу её в глазах учителей, когда кто-то забывает отвечать по стандартам, родителей, каждое утро и каждый вечер, старшеклассников, когда они грабят тех, кто помельче, своих друзей, когда начинаешь расспрашивать их об этом.

Ненавистью пропитано это место, этот город, весь мир, и мы все слишком хорошо знаем, что такое ненависть. Она в воздухе, в мыслях, в поступках и будто бы в самой коже, а это – совсем другое.

Превосходство, вот что это, притом, не аристократичное, скорее, превосходство некроза над обескровленной плотью. Следователь мстил Паттерсону, хотя даже сам этого не осознавал, и не знал, за что именно мстил. Это было видно в его глазах.

– Сядешь и не выйдешь, – говорил он, – сядешь и не выйдешь, тварь. Я тебя навечно запру.

– За что?…

Сквозь всхлипы и вздохи, с самого низа страданий раздался едва слышный голос Паттерсона. Тихий, безнадёжный, цепляющийся за призрак последней соломинки.

– За то, что ты в этой стране живёшь! – немедленно отозвался следователь под общий громкий хохот, – А ну встал и пошёл!

Спины заслонили мне обзор, свет погас, послышался скрежет стула и скрип плотно сжимаемой кожи. Я отшатнулся от щели, протёр глаза, отряхнулся.

Теперь запись была у меня в кармане. Не знаю, что бы я с ней делал, куда бы я с ней пошёл, и пошёл бы ли, но она была. А даже если бы и не было, я бы итак всё запомнил.

Только рассказать бы никому и ничего не смог, да и не стлал бы.

Если я отнесу это в газету, её закроют, если я дам послушать это кому-то из тех, кого знаю, меня заберут. Если я дам послушать это Иуде Искариоту, при этом напишу ему свой адрес, школу, имя, фамилию и так далее, и вскользь упомяну об этой записи при своих родителях, я на сто процентов уверен в том, кто первым добежит до отделения полиции.

«Для себя», такой вывод я сделал, когда в спешке уходил из коморки, заметая за собой следы.