Механизм. Ублюдки тоже чьи-то дети…

А взгляд от носков. Это уже совсем другой Егорка. Он уже думает, что что-то значит в жизни. – круг замкнулся, Фома Егорыч остановился, голодные глаза встретились с растерянным взглядом усача почти на метр обогнавшего его в росте.

– Нет Куль. Нет. Я их из ежовых не выпускаю. Завтракают и обедают у меня люлями. – широченная ладонь оправила сползшую набок вязаную шапочку, – А от ужина сами отказываются. – глупо хохотнул здоровяк, – А то что по именам всех помню… так я и лошадей тоже люблю. Ща… ща… поделят меж собой поклажу этих… – из-под усатой губы сорвался густой плевок, шлепнулся в подмороженную прелую листву рядом с корчившимся, – …и остальные враз образумятся.

Я прослежу.

Пару секунд черные колодцы глаз Фомы Егорыча дырявили глупое лицо подручного точно шило автомобильную покрышку.

– Смотри Лука что бы не вышло так, что не они… – а тебе и мне поклажу нести пришлось. – взгляд сполз к истекающему кровью бедолаге, тот каким-то вялыми бессмысленными движениями пытался заткнуть ладонью страшную рану в скуле над виском, в уже совсем негромком глухом подвывании слышалась обреченность, – Этого не трогать.

 – распорядился Фома, шагнул вперед будто намеревался пройти сквозь усача. Лука безропотно отпрянул.

– Как скажешь бос. – охотно согласился повеселевшим голосом верзила, взгляд с песьей преданностью засеменил вслед квадратной спине низкорослого человечка.

Мужчина умер не сразу, вернее смерти его никто не увидели вовсе. Люди покидали стоянку вереницей, понурив головы, боязливые взгляды украдкой касались умирающего.

Несчастный выпучив глаза силился куда-то ползти, деревянные пальцы судорожно грызли землю, тянули за собой безвольное тело, рот немо хлопал точно голову до шеи путал полиэтиленовый пакет, с уголка губ к истоптанной земле тянулась кровавая слизь.

Перед тем как сняться со стоянки, мужики, подгоняемые прикладами, разделили поклажу убитых. Своим же псам Фома Егорыч нарочито прилюдно велел в другой раз стрелять без предупреждения чинящих безначалие. А, чтобы совсем неповадно было предавать смерти и того, кто окажется рядом с крамольным.

Истекло два дня, и слова его не преминули опробовать себя на крепость.

Солнце уже вынырнуло большей своей частью из-за неподвижного моря деревьев, разлило по зелени крон морозной желтизной, однако в кущу меж стволов все еще стекал полумрак, воздух полнили запах гнили и прелой листвы, а зверье хоть все же много реже, но напоминало о себе из темноты тоскливыми ночными голосами.