Врата Порядка

Уловил изумленный взгляд хозяина, отступившего от двери, чтобы впустить очередных гостей, а потом восприятие потеряло связность, распалось на картинки.

Ступеньки, потрескавшиеся, продавленные ногами постояльцев…

Дверь комнаты, отполированная ручка на ней…

Сваленные в углу сумки и окутывающий их огонь цвета сирени…

Хорст зачем-то протянул руки, растопырил пальцы. Пламя переползло на них, побежало к плечам, охватило все тело и заполонило поле зрения тысячами огненных струн.

Боль возникла в груди, угнездилась в сердце, поначалу тихая, почти нежная, затем опаляющая и неистовая, точно лесной пожар.

Его мяло и давило, рвало на кусочки и соединяло вновь, и он бы кричал, если бы помнил, как это делается.

Когда мучения прекратились, Хорст обнаружил себя стоящим посреди громадного зала, наполненного причудливой формы кристаллами то ли из разноцветного стекла, то ли из хрусталя и аметиста.

Они светились, пульсировали в такт бьющемуся где-то под полом исполинскому сердцу.

Последний удар заставил сияние разлететься на тысячи осколков, и маг обнаружил себя стоящим на коленях в комнате, где остановились они с Илной. Тяжелая шкатулка из темного дерева оказалась зажата у него в руке.

Теперь Хорст знал, что именно находится в ней и как с этим управляться, и знание это обитало в нем подобно паразиту, жило собственной жизнью, будто Ключ переселился внутрь тела мага.

В определенном смысле так оно и было.

– Ты жив? – скрипнула за спиной дверь.

– Да, – ответил Хорст, едва шевеля губами. – Хотя мечтаю об обратном.

Все тело ныло и чесалось, голова раскалывалась от боли, а левое веко дергалось, как у паралитика.

– Напугал же ты нас, – Илна вошла в комнату – Счастье еще, что никого в зале не было, а то опять бы крики начались: «Одержимый! Одержимый!».

– Да, – маг попытался разогнуть сжимающие шкатулку пальцы, но те не желали слушаться, будто прилипли.

– Пойдем вниз. Там весело, народу много собралось. Бродячий сказитель явился, песни поет…

– Ты иди, я спущусь чуть попозже, – проговорил Хорст, понимая, что лжет, и презирая себя за это.

Илна вздохнула и вышла. Он остался один, сражаться с вышедшей из повиновения рукой и тяжелым, как гора, отчаянием.