Однажды в Париже

 – Мы купим другого серого кота…

– Другого такого во всем Париже нет! Он… это… – сибирский! И во всей Франции второго сибирского кота не найти!

– Значит, будем искать этого. И мы найдем его. Дайте мне возможность!

– Но как? Как?

– Я пока не знаю. Но у меня есть догадки.

Мари-Мадлен перестала всхлипывать, отбросила истерзанную подушку и пристально посмотрела на служанку, будто увидела впервые. Во взгляде мадам де Комбале загорелся огонек надежды.

– Какие же, Сюзанна?

– Например, тот, кто устроил переполох и украл кота, хочет поссорить вас с его преосвященством, – рассудительно ответила камеристка.

– Но весь двор хочет, чтобы я покинула Пале-Кардиналь! Меня всюду принимают и нигде не любят, Сюзанна. А я ведь всегда стараюсь делать людям добро… – покачала головой Мари-Мадлен.

Это было чистой правдой. Многим было за что благодарить мадам де Комбале. Она считала благотворительность своим призванием и не раз заступалась за грешников, вызвавших недовольство кардинала.

– Госпожа, если это заговор придворных, то кот жив, и они вернут его, как только вы уедете в монастырь кармелиток, – уверенно заявила Сюзанна. – Человек, вернувший его преосвященству любимого кота, может рассчитывать на многие милости. Если кот жив, его где-то прячут. Вряд ли, что в Лувре. Скорее всего, в предместьях.

– Уж не собираешься ли ты обойти все предместья и заглянуть на все чердаки?

– Нет, мадам. Я поступлю хитрее.

Мадам де Комбале еще раз внимательно посмотрела на свою камеристку, и слабая улыбка наконец озарила ее красивое, слегка припухшее от слез лицо.

– Найди Лорана, Сюзанна, и вели ему, чтобы сообщал мне обо всех новостях незамедлительно.

– Будет сделано, госпожа! – радостно улыбнулась в ответ камеристка, сделала реверанс и убежала.

Мари-Мадлен перевела взгляд на вторую служанку, скромно стоявшую в сторонке, возле гардероба.

– Ну а тебя, милая, я попрошу только об одном: если ты хоть немного любишь меня, не ходи пока к отцу Жозефу и не рассказывай ему, что мы задумали.

– Мадам может быть совершенно уверена в моей искренней привязанности, – зардевшись, прошептала Бернадетта.

– Спасибо, милая. А теперь можешь идти.