Уэллс. Горький ветер

Но Герман то и дело стрелял взглядом в противоположную сторону, где в ярде от усадьбы на краю поля тянулось длинное двухэтажное здание, чье предназначение было трудно угадать. Лишь свет в многочисленных окнах указывал на то, что дом обитаем.

Мы подъехали к усадьбе. Двуглавый остановился, и мы послушно встали рядом. Захлопали дверцы, и люди выбрались на свежий воздух. Я последним покинул машину, решил проверить оружие, которое мне могло понадобиться в этом странном и недружелюбном месте. Хорошее место металлическим забором обносить не будут.

Входная дверь открылась, и на пороге показался человек с фонарем, вернее, так мне вначале показалось, но я тут же увидел, как сильно ошибался. Существо стояло на двух ногах, держалось вполне по-человечески и было одето в черную ливрею дворецкого. Только руку, держащую фонарь, покрывала густая коричневая шерсть, а над плечами дворецкого возвышалась обезьянья голова в очках.

– Не нравится мне все это, – сказал Герман и судорожно сглотнул.

Я его прекрасно понимал, как и местных жителей, которые имели под боком столь нечеловеческих соседей.

– Добро пожаловать в Резервацию, господа. Профессор ждет вас, – объявил вполне человеческим голосом дворецкий и высунул длинный розовый язык, то ли пытаясь подразнить нас, то ли таким образом приветствуя.

Я в этом ничего не понимал, но язык дворецкого мне не понравился. Я решил, что, если мне представится случай, я научу его хорошим манерам.

Двуглавый подошел к дворецкому и дружески хлопнул его по плечу.

Обезьян устоял, но скорчил гримасу, после чего заявил:

– Ты как был деревенщиной, так и остался, Монтгомери. Айэртон, ты бы хоть научил его манерам. Житья же нет.

Одна голова рассмеялась.

Дворецкий отступил в сторону, пропуская нас в дом. После чего вошел сам, запер дверь, поставил фонарь на столик и зашагал в глубь дома, приказав нам следовать за ним. Мы послушались, предварительно посмотрев на Уэллса. Гэрберт не выказывал ни малейшего признака беспокойства, только усталость и злость на тяготы дороги читались на его лице.

Обезьян провел нас в большую гостиную, где в камине весело плясал огонь и горели электрические лампочки, а в кресле сидел огромный человек с большой окладистой бородой и густыми вьющимися бакенбардами. Он был одет в домашний халат, расшитый японскими иероглифами, и курил длинную изогнутую трубку.

Он поднялся нам навстречу.

– Хурлядь, как же я рад видеть тебя, Уэллс. Ты нисколько не изменился. Все такой же худой и ядовитый.