Ждать

Невыносимо тревожно, как перед бурей, как перед тем самым прыжком в воду… Я понял, что, если она улетит, то уже никогда не вернется. Но я не закричал, не попытался ее зазвать обратно. Я понял, что так будет лучше, хотя бы для неё так будет лучше и мне нужно сдержаться. Во сне я просто начал плакать, чтобы не осталось дыхания и сил на крик, чтобы он не вырвался сам собой, а может от радости или от горя, но скорее всего от всего сразу!

И вот я сижу один и плачу, смотрю на мою птицу, которая улетает от меня все дальше.

Мне больно, но в то же время я счастлив за неё. Я ощущаю улыбку на своем лице, уже не понимая – во сне ли это происходит или наяву. Она улетает. И я просыпаюсь.

А потом пришла ты. Прямо через минуту! Но я ведь совсем не кричал? Не кричал, ведь так?».

– Нет, не кричал, – сказала я, – Ничего, это всего лишь сон, – я не нашла тогда лучших слов.

– Но она ведь вернется, правда? Птицы ведь всегда возвращаются!

Я провела рукой по твоим волосам. Вытерла слезы со щек. И ничего не ответила.

Сегодня ночью мне не суждено было заснуть. Опять слушала твой живот – дышит ли он. Снова терпела, чтобы не подсесть на край твоей кровати и гладить стожок твоих чернющих волос. Знаю, что ты этого не любишь. Любишь, конечно, но стесняешься. Ведь ты уже взрослый.

По порядку не выходит, как всегда. Неправильно получается. Не так, как хотелось бы. И в жизни так…

Помню, как твой Отец целовал мой живот. Разговаривал с тобой, не родившимся ещё. Подсовывал в карманы небольшиезаписочки.

Писал в роддом, когда ты только-только появился на свет. Он говорилв них, что «счастлив», что теперь «жизнь изменится», потому что мы сотвориличудо! Так оно и было. Он говорил, что ты его «маленький кусочек» и что мы «одноцелое».

Он смеялся над тем, как ты поднимаешьсяс пола на ножки, задрав сначала свою попу кверху, потому что она перевешивалатебя то и дело назад, опираясь ручонками о пол, вниз головой. Он прозвал тебя«страусёнком». Дети могут так подолгу стоять. И им ничего не делается.

Забавно. Он называл тебя страусенком.

Он любил нюхать твои жиденькие волосы, слушал твои посапывания, как песни, и почти плакал, когда ты накрепко зажималсвоей маленькой ручонкой его указательный палец, не желая отпускать его отсебя. Помню, если ты вот так сжимал его палец, а потом засыпал, он боялсяотпустить тебя, освободиться и вы сидели, слившись в единый комок, пока ты непроснёшься, куда бы он не спешил… Наш Отец.

Потом он ушёл от нас. Ты помнишь, конечно.