Странные миры

Посмотрела на Данила, который снова, запрокинув голову, принялся промокать нос варежкой, а потом обвела строгим взглядом других ребят.

– Что здесь происходит, дети? – спросила она, и Валера потупился. Его свита начала потихоньку отползать в стороны, будто опасаясь, что камень воспитательских телес сейчас покатится вперёд и вомнёт их в снег.

– Да ничего, тётьтома… Этот нытик…

– Да как вам не стыдно! Он же ваш товарищ!

– Это не мы его ударили, – завыл кто-то из мальчишек. На лице Валеры отразилось облегчение.

Было видно, как претит ему оправдываться – даже если он ни в чём не виноват. Валера собирался совершать поступки, а не оправдываться за них.

Тётя Тома набросилась на говорившего, словно первобытный, обросший мехом коршун из северных широт.

– Так вы могли бы не стоять истуканами, а позвать меня!

Она помогла Данилу встать, отряхнула его от снега. За её спиной все участники импровизированного театрального представления по одному скрывались за кулисами под молчаливое одобрение зрителей, которые тоже начали потихоньку расходиться.

– Они тебя не обидели?

– Не знаю, – сказал Данил. У него кружилась голова. Пар, вырывающийся изо рта, казался багровым.

Тётя Тома взяла мальчика за руку, провела мимо играющих детей в помещение, заставила вытереть о коврик ноги и подтолкнула к раковине.

– Умойся, а я схожу за салфетками и ватой.

– Придёт тётя медсестра?

– Нет, что ты. Это просто кровь из носа. Никаких уколов, – она подмигнула мальчику в висящее над раковиной зеркало и нахлобучила глубже его шапку.

 – И медсестру мы, пожалуй, звать не будем.

Она подождала, пока он смоет с подбородка и верхней губы кровь, потом сказала:

– Никаких медсестёр… при одном условии. Если мы с тобой не будем говорить твоим маме и папе, что у тебя снова шла носом кровь. Ладушки? Ну зачем их беспокоить!

Данил пожал плечами, разглядывая в зеркало курчавые волоски, торчащие из подбородка тёти Томы. Она не уходила. Люди в белых халатах со всеми их хитрыми блестящими штуками, которыми так и норовят залезть тебе в ухо или нос, не пугали мальчика – не то, чтобы он насмотрелся их достаточно за свою жизнь, хотя и это тоже.

Всё дело в ощущении, которое Данилу запомнилось очень хорошо – ощущении вынужденной покорности. "Тебе никуда не деться из этого кресла, – шептало оно, стискивая до немоты руки и вызывая судороги в ногах. – Они будут делать с тобой ужасные, болезненные вещи, и называть это уходом за здоровьем". И воспитательницу тоже можно понять.