Сердца под октябрьским дождём

– И ты даже не знаешь, как его зовут, милочка?

Алёна моргнула и сказала:

– Валентин. Его зовут Валентином.

И наткнулась на непонимающий, совиный взгляд. Старуха оттянула воротник домашнего халата, облепляющего тощую фигуру, словно болотная трава – будто ей было жарко. Юра подался вперёд, пытаясь разглядеть тень за спиной, но та отодвинулась вглубь коридора, набросив на себя саван темноты. Может, просто мерещится… Алёна и вовсе, похоже, ничего не видела.

– Неужели там жил кто-то другой? – спросила она голосом, в котором чувствовалось движение земных пластов.

– Да не знаю я, как звали-то его, – призналась старуха. Она вытянула шею и вперила недобрый взгляд в Юру. – Парень как парень. Смурной такой, еле ходит – я его на лестнице обгоняла. Такие они сейчас. А один раз видела, как он гонял голубей и счищал ихнее дерьмо с карнизов и лепнины. А с нашего дома никто вот не счищал, – она поджала губы. – Что это за работа для молодого человека? Что это за молодой человек без ответственности? Почти сапожник без сапог.

Она помолчала, улыбаясь своей зубастой улыбкой и раскачиваясь из стороны в сторону.

– Валентин, значит… Так или иначе, он уехал.

– А вы не видели, как он уезжал? – вмешался Юра. – Много у него было с собой вещей? Не сказал, куда подался?

– Ничего не видела.

– И вы не пробовали стучать? Звонить?

Старуха безразлично пожала плечами.

– Зачем мне это? Чай, мне и сыну моему за это копеечки бы не перепало. Люди появляются, люди пропадают… обычное дело. Я такого много повидала.

Алёна произнесла одними губами: «Значит, он не вернулся». Она тёрла запястья, это было задумчивое, почти медитативное движение.

Конечно, старуха больше ничего не скажет. Мужчина собрался обнять жену за талию и увести, аккуратно, как большую хрупкую вазу, спустить вниз по лестнице, но умирающий, иссыхающий на глазах мир старухи вдруг разверзся перед ними, как жерло вулкана: она подалась вперёд, блеклые глаза метались от одного человека к другому. Кожа на щеках опасно натянулась, казалось, ещё секунда, и раздастся громкий треск, босые ноги, иссечённые многочисленными, давно зажившими ранками и царапинами, перекрученные артритом, одна за другой, как рыбацкие лодки, исчезающие у горизонта, переступили порог.

– Я уже стара, – сказала она, словно сообщая большую новость. – Но до сих пор не знаю, что бояться-то надо… Этот мальчик, Валентин, просто один из многих. Один из тех, с кем мы никогда не говорили. Один из тех, кого мы не пускали на порог.