Потерянная

Когда она зашла внутрь, то встала в оцепенении: Джон, сидя на мягком диванчике, целовался с какой-то девицей, которой хватило наглости усесться ему на колени.

Не выдержав такой несправедливости, Дина в слезах выскочила и побежала к машине.

«Бежать, бежать, бежать. Лучше ослепнуть, чем видеть это», – думала она в тот момент. Нажав педаль газа до пола, она мчалась из города в надежде стереть память об увиденном. Её глаза почти не различали дороги, мысли всё возвращались к той картине в кафе.

Поворот, ещё один, машина уже ехала по встречной полосе, когда очередная слеза сорвалась с ресниц.

Страх застыл на лице девушки: на неё неслась фура. Она вывернула руль, чтоб съехать на обочину и уйти от столкновения, но, не справившись с управлением, влетела в дерево.

Через час Джон был в коридоре больницы, то вскакивал, ходя по коридорам, то садился в неуютное твёрдое кресло, обтянутое кожей, местами обшарпанное от таких же нервных ожиданий. Полчаса назад ему позвонили и сказали, что Дина попала в аварию на шоссе.

Бросив всё, он прилетел сюда, выкурив добрых полпачки сигарет, пока ждал, когда же к нему выйдет врач из реанимации.

– Джон? – вырвал его голос из переживаний.

– Доктор. Что с моей женой? Что с ребёнком?

– Мы сделали что могли. Ребёнок, к сожалению, погиб. А у вашей жены шок. У неё истерика.

– Когда мне можно будет её увидеть?

– Завтра мы переведём её в больничную палату. Но не уверен, что вам стоит её тревожить. Почему-то она уверена, что в смерти ребёнка виновны вы.

У неё шок, ещё раз говорю. Подождите немного, она придёт в себя.

Через неделю Дина вернулась домой, она избегала разговоров с Джоном. Да и он старался не вспоминать её аварию по настоянию врача, который боялся за её психику. Закрывшись в детской, она почти не выходила из неё, плотными шторами она занавесила окна – и находилась в полумраке месяцами. Джон всё реже ночевал дома, оправдывая себя тем, что Дина выжила из ума, убиваясь так о ребёнке, который даже не родился. Друзья его поддерживали и не забывали вставить, что неплохо бы её запрятать в лечебницу на год-другой.

В какой-то вечер он привёз с собой мужчину, его серое пальто было заметно поношенным, очки в круглой оправе придавали ему заумный вид, а лысина, которую он нервно протирал платком, блестела на осеннем солнце, в его руке был чемоданчик, который явно знавал лучшие времена, серебристые замочки кое-как держались на нём и не раз уже были пришиты по новой в мастерской.