Опасный менуэт

Впрочем, чаще в романе его называют Мишель – ведь он несколько лет прожил во Франции, а денег ему на дорогу дал сам Демидов. Мишель учился европейскому искусству, был помощником у знаменитой художницы Виже-Лебрен, в которую, конечно же, влюбился…

Пролог, или Однажды вечером в Париже

Была весна 1788 года. Париж благоухал белыми каштанами. В салоне звучала музыка. Его хозяйка Виже-Лебрен устраивала сегодня музыкальный вечер. Слаженно звучали клавесин, пузатая лютня, новомодная гитара, напоминающая маленькое корытце, и, конечно, царица музыки – скрипка.

Очаровательная хозяйка расположилась у камина, вытянув ножки в модных башмачках со шнуровкой и каблучками рюмочкой. Она перестала занимать беседой сегодняшних визитеров, решила передохнуть и в задумчивости глядела на завораживающие язычки пламени.

Мужчины перешли к изящному столику, сели в бело-голубые кресла и, как всегда, заговорили на политические темы. Сегодня они заспорили о том, кто внес более существенный вклад в историю.

Как принято, не обошли вниманием, естественно, Вольтера.

– Вольтер уповает на здравый смысл, на разум, он сторонник английского образа жизни, – настаивал на своем белокурый Морис.

– Не говорите мне о Вольтере! Он считает англичан более нравственной нацией, чем мы, французы! Это возмутительно! – спорил с ним Андре.

– Да? А не кажется ли вам, что он в чем-то прав? В Англии исстари царит свободное предпринимательство, а у нас царит абсолютная монархия. А кто в силе? Вы прекрасно знаете, в силе те, кто осведомлен, когда сегодня завтракал король, когда легла спать королева… Для государства, это очевидно, полезнее те люди, которые способны обогащать страну.

– Торговцы? Но они себя обогащают, а не страну!

– Месье! Это уже похоже на философию, – перебил их третий собеседник, – а тот же Вольтер остроумно заметил: если вы не умеете работать, то станьте философом! К чему нам философия, людям искусства, да еще дискуссия в присутствии милейшей Элизабет? Хорошо, что она нас не слышит.

Звучала увертюра к опере Глюка «Ифигения». Поблескивала позолоченная мебель, мягко светился бело-голубой бархат занавесей, на стенах висели картины итальянских живописцев, которым поклонялась Виже-Лебрен. Салон отвечал всем требованиям стиля, который потомки назовут рококо. А возле бархатной шторы, почти невидимый, стоял молодой человек, то и дело бросавший взгляды на хозяйку дома. До него доносились настораживающие его разговоры, отдельные фразы.