Влюбленные женщины

Он уже двинулся дальше, когда его окликнул Джеральд:

– Подожди, Руперт!

– Что? – Белая фигура снова появилась в дверях.

– Что ты думаешь об этой скульптуре? Я хотел бы знать, – спросил Джеральд.

Похожий на призрак Беркин подошел к вырезанной из дерева рожающей дикарке. Голое тело с выпяченным животом скрючилось в необычном положении, руки женщины сжимали поверх груди концы ремня.

– Это искусство, – сказал Беркин.

– Прекрасно, просто прекрасно, – прибавил русский.

Все подошли ближе к скульптуре.

Глядя на эту группу, Джеральд видел золотистое от загара, похожее на некое водное растение тело русского; рослого Холлидея, красивого тяжелой, трагической красотой; и Беркина, на бледном лице которого не отражалось никаких эмоций. Испытывая непонятное волнение, Джеральд тоже поднял глаза и посмотрел на лицо деревянной скульптуры. И тут его сердце екнуло.

В сознание его ярко врезалось серое, с выступающей вперед челюстью лицо дикарки, угрюмое и напряженное в момент сильнейшего физического напряжения.

Страшное лицо, опустошенное, осунувшееся, с которого боль стерла даже намек на мысль. Джеральд вдруг увидел в нем Минетту. Словно во сне, он узнал ее.

– Почему ты называешь это искусством? – спросил он, глубоко потрясенный и возмущенный.

– Скульптура правдива, – ответил Беркин. – Какие бы чувства она ни вызывала, скульптура предельно точно передает определенное состояние.

– Но ее не назовешь высоким искусством, – сказал Джеральд.

– Высокое искусство! До появления этой скульптуры прошли столетия, сотни столетий очень медленного эволюционного развития, это огромный прорыв в культуре своего рода.

– Какой еще культуре? – спросил Джеральд недоверчиво.

– Культуре, передающей чистое ощущение, культуре физического сознания, элементарного физического сознания, без участия разума, исключительно чувственной. И в этом своем качестве – совершенной.

Но Джеральд чувствовал себя оскорбленным. Ему хотелось сохранить некоторые иллюзии, некоторые понятия как своего рода одеяние, покров.

– Тебе нравятся аморальные вещи, Руперт, – сказал он, – те, что направлены против тебя.

– Я понимаю, но мне нравятся не только они, – ответил Беркин отходя.

После ванной Джеральд тоже вернулся в свою комнату голый. Дома он неукоснительно соблюдал все условности и потому, оказавшись на свободе, как сейчас, получал удовольствие, нарушая их. Идя по коридору с голубым шелковым покрывалом через плечо, он чувствовал себя бунтарем.