Карфаген 2020. Восхождение

Буду идти к цели последовательно, сперва надо разобраться с моей командой, они, наверное, к расстрелу готовятся, с ума сходят.

Все время полета я пытаюсь воссоздать в голове карту и понять, куда меня везут. В пути мы провели минут пятнадцать, спустились на четвертый уровень, вторую ступень, и флаер залетел в открывшийся люк в стене ступени зиккурата. После считывания информации с сетчатки Лераттона, на лифте опускаемся, похоже, аж на третий уровень к гаммам, где обстановка проще, и я чувствую себя уверенней.

Путь заканчивается в комнате, где спиной ко мне, потирая запястья, стоит… Надана. На ней изодранная борцовка и штаны с карманами – униформа полигона. В грязных волосах, торчащих в разные стороны – оранжевая пыль пустыни. На шелест открывающейся двери она оборачивается, и на ее лице злость сменяется удивлением, потом – радостью и снова удивлением. Дрогнув, ее губы растягиваются в улыбке.

– Леон? Твою мать, что происходит? Что с остальными?

Окидываю взглядом комнату, замечаю восемь камер, кошусь на Лераттона.

– Все позже. Нас пишут. – И говорю уже громче. – Я постараюсь вытащить отсюда всех вас.

– Нас это кого? – Она кладет руки мне на плечи, заглядывает в глаза. – Что произошло? Лекс жив? Они взбеленились, что ты захватил базу гемодов?

– Да. Лекс жив. – Обращаюсь к Лераттону: – Мне бы хотелось, чтобы вся команда собралась здесь, можно устроить?

Телохранитель, как и Эйзер, высокий, поджарый и бледный, отворачивается от нас, говорит в коммуникатор:

– Задержанных на Полигоне – в допросную.

Надана забывает о правилах приличия и присвистывает.

– Хрена се! Этот чел тебя слушается? – Она щипает себя за руку, мотает головой. – Бре-е-ед! Так что происходит, Леон?

– Считай, что мы почти свободны. Все соберутся – расскажу.

Удивляет, что Надана реагирует так вяло – или еще не верит происходящему, или выгорела. Пока ждем остальных, она рассказывает, что произошло на Полигоне: прилетели полицейские на флаерах, связали ее и Лекса, зачитали обвинение в нарушении правил и увезли, поместили в одиночку без окон и дверей, и она ничего не знает о судьбе остальных. Ее не допрашивали, никто ничего не объяснял.

– Допустим, я виноват, – говорю на камеры.