Ослиная Шура

Хотя… хотя разговоры Германа, его ненавязчивое со-чувствие, со-страдание незаметно делали своё дело. Девушка непроизвольно для себя раскрывалась перед ним, ища в отзывчивом собеседнике то ли опору, каковая важна любой одинокой женщине, то ли ждала от него каких-то откровений, граничащих с чудом. Гиляров не смог затмить Германа ни на йоту, потому как все мысли у него выше гениталий не поднимались. Возможно, и мозги находились где-то там же, недаром не придумал ничего лучшего, как удрать от беременной Шурочки заграницу на несколько месяцев, прихватив с собой посредственную декоративную мазню, яко бы на несуществующую выставку.

Вернувшись в Россию, Лёша готов был, скорее всего, отстаивать свою мужскую честность и непричастность, но Шура не любила воевать с подлецами. Не замечать Гилярова посоветовал и Герман, который тоже охладел к Новому Правлению жилищного кооператива «МСХ-2». Собственно, на улицу Брянскую он приходил теперь только к Шуре, благо, что та с каждым днём «набивала руку» и росла на глазах, как профессиональный художник.

Внешность Агеева располагала, давала повод откровению: большие серые глаза на худощавом лице, обрамлённом аккуратной модной небритостью и хипповато-пепельными патлами не оставляли равнодушной женскую половину окружающего населения.

Не удивительно, что и Шура попала под это всеобъемлющее обаяние с той лишь существенной разницей, что для неё Герман был Великим Учителем жизненной мудрости, гуру вдохновения, махатма философского кредо, сенсей терпения, а как мужчина в прямом своём назначении, не воспринимался никогда.

На место домогателя и насильника годился, к примеру, тот же Телёнок Роби, из которого можно верёвки вить под давлением сексуального влечения, это он уже благополучно доказал, а Герман… Германа надо было слушать и слушаться, что не вполне устраивало свободолюбивую художницу.

Зачем ей свобода – Шурочка не знала и никогда бы не ответила. Но все её робкие попытки вырваться на волю, сбросить ненавязчивые навязнувшие цепи Агеевского внимания, заканчивались плачевно, обращаясь в тлен, прах и сырость. Герман хмурился, тихий голос его отдавал ледяным позвякиванием сосулек, которые тут же внедрялись в Шурочкино тело холодной сущностью своей куда-то между печёнкой и селезёнкой.