Четырнадцать дней непогоды

Как лучшая весна, как лучшей жизни младость

Ты улыбаешься утешенной земле,

(сани неторопливо покатились).

О пламенный восторг! В душе блеснула радость,

Как искры яркие на снежном хрустале.

Счастлив, кто испытал прогулки зимней сладость!

Кто в тесноте саней с красавицей младой,

Ревнивых не боясь, сидел рука с рукой…

(здесь князь позволил себе заменить и опустить некоторые слова в оригинале стихотворения, сочтя их излишнею вольностью)

Как вьюга легкая их окрыленный бег,

Браздами ровными прорезывая снег

И, ярким облаком с земли его взвевая,

Сребристой пылию окидывает их.

Стеснилось время им в один крылатый миг.

По жизни так скользит горячность молодая,

И жить торопиться, и чувствовать спешит!

Напрасно прихотям вверяется различным,

Вдаль увлекаема желаньем безграничным,

Пристанища себе она нигде не зрит».

– «Первый снег» князя Вяземского! Это же мое любимое стихотворение, – воскликнула Евдокия.

– Я знал, что тебе понравится.

– Что же, Павел, ты решил устроить сегодня день поэзии? – шутливо спросила княжна.

– Я просто знаю, что ты любишь стихи, и могу хоть каждый день их читать тебе. Сейчас я подумал, – задумчиво начал князь, – что завтра неплохо было бы съездить на охоту. Ведь сегодня вечером приедет твоя семья, и если бы твои отец и брат оказали мне честь, присоединившись ко мне…

– Папенька и Миша будут рады отправиться с тобой, а что до papa, он просто замечательный охотник.

– Если это так, – обрадовался Павел, – то завтра мы поохотимся, а со следующего дня займемся приготовлениями к свадьбе. Ты согласна?

– Конечно, – ответила княжна.

Сани медленно ехали по свежевыпавшему снегу, вокруг стояли мохнатые ели и тонкие, почти прозрачные березы, вдали виднелась замерзшая река. Евдокия в упоении оглядывалась по сторонам, наслаждаясь вниманием жениха, своею ролью невесты и на время позабыв о взволновавшей ее новелле из «Северных цветов».

II

В вас часто любит голова

И часто сердце рассуждает.

Кн. Вяземский

Понять невозможно ее,

Зато не любить невозможно.

Лермонтов

Аглая Ивановна Горина пребывала в смятении. В ее живом воображении, развитом на французских романах, стояла пленительная картина: она, дочь небогатого генерала, провинциальная m-lle Egle – царица петербургского света.