Мизанабим

 – Красноречие Карпа растворяется, подобно соли в морской воде, и слова подбираются с трудом. – Сом называл её сердцем Братства; Ёршик души не чаял, а Скат… Он был недалеко от площади, когда жандармы начали расстреливать заражённых. Толпу оттеснили, и она не вернулась к нам… домой.

– Ка та’эр саат-ши.

Он поднимает бровь.

– Ты просил научить тамерийским словам. Это выражение сочувствия. Если дословно, то «беру боль из твоего сердца».

– Ничего себе! Бездушное «прости» на имперском не сравнится. – Улыбка выходит грустной.

 – Мы предпочитаем не говорить об этом. Просто на будущее, чтоб ты знала.

– Хорошо, я поняла.

На дне банки остаётся два хлебца, когда Карп возвращает её на место.

– Мы с тобой соучастники преступления, мона Веснушка. Пора заметать следы, а после – в кровать!.. Как-то двусмысленно прозвучало. Я хотел сказать «в кровати», но ты не обращай внимания, язык мой – враг мой. Не ведает, что творит. Живёт своей жизнью. Если надо туда, – он кивает в направлении дверцы, ведущей из кухни к отхожему месту, – я провожу.

Нура качает головой. Хочет ответить, но протяжный звук раздаётся снаружи. А затем – голоса. Люди за стенами Крепости.

– Плохо дело, – выдыхает Карп. – Гиены пришли.

СТРАНИЦА ТРЕТЬЯ. Гость

Весь перепачканный паутиной, он стоит на коленях. Роет ямку для мёртвой птицы. Зря платок развернул, не сразу догадался, что передал ему Сом. Послание от плеснявки.

Ёршик шмыгает носом.

Прошлой весной он отнёс гнездо после шторма, и она затихла, а теперь снова…

Он ёжится.

Свет падает на землю из кухонного окна, так что Ёршику всё видно. И немного слышно – сквозь приоткрытую на пол-локтя форточку. Всё главное сказано: Никсу оставят. Он рад. Не стал голосовать, потому что и так понятно. Он её нашёл, ему ли отказываться?.. Хоть и страшно. Всё потому что из племени. Тамерийка.

Много жутких историй он слышал о кочевниках – ещё в приюте, среди рассветных братьев и послушников. Говорили, что кровь пьют и на кишках гадают, детей приносят в жертву своим спящим богам… Даже сейчас у Ёршика бегут по спине мурашки, когда он вспоминает байки, рассказанные ночами.

Но Никса на первый взгляд – обычная девчонка. Язык знает, пускай и говорит, смешно растягивая слова. Ни клыков, ни чешуи, как у йок-ко. Смущается, не понимает, как у них тут всё устроено. Башмаки вон обуть отказалась… Чудная, но вроде безобидная. Зря на неё Скат зверем смотрел, она же не виновата…

Он чешет нос рукавом. В горле встаёт комок.