Во имя Абартона

И сдала Эншо в полицию. Вот только… минуту назад она сама этого отчаянно хотела.

– Сидеть будем в одной камере, – хмыкнула темнота бархатистым голосом Эншо, от которого все еще мурашки бежали по коже.

– Вы мысли читаете? – хмуро поинтересовалась Мэб.

– Полагаю, думаем мы об одном и том же. Встать можете?

– Вы себе льстите, – ядовито фыркнула Мэб, попыталась подняться и обнаружила, что ноги ее не держат, а проклятые туфли на тонком, модном в столице каблучке, надетые чтобы произвести впечатление на Верне, разъезжаются на паркете.

Не говоря ни слова, Эншо подошел, склонился к ней и легко подхватил на руки. Донеся до диванчика, залитого желтым светом уличного фонаря, испятнанного тенями деревьев, Эншо усадил ее, укрыл голые, также испятнанные тенями ноги своей мантией и сам устало опустился на стул. Мэб сидела прямо, боясь опять утратить контроль над собой и над ситуацией. Минут, должно быть, десять они молчали, совершенно одинаковыми взглядами изучая пол.

– Полагаю, нам не стоит говорить ректору правду.

Мэб подняла голову. Эншо не смотрел на нее, куда больше его занимали все те же тени, удлиненные, ложащиеся на заваленный бумагами стол профессора Лазло.

– Наверное, – неохотно согласилась Мэб.

– Вы последствия понимаете?

Мэб прикусила губу.

– Это не просто афродизиак, – менторским тоном продолжил Эншо, точно разговаривал со своими студентами. – Не «Инкуб на час», превращающий вас в воющее от страсти животное. Это чары связи, леди Дерован.

– 1544 год, – тем же менторским тоном, у нее ведь тоже есть студенты, отозвалась Мэб, – изобретение Брайана Коули Уорста. Именно поэтому я пришла сюда, а не с Верне осталась. Профессор университета под чарами спит с попечителем. Воображаю завтрашние заголовки.

А не ради них ли это было затеяно? Мэб передернуло.

– Лично я бы предпочел этот вариант, – вздохнул Эншо. – Студенты, часы, дом, теперь еще и постель. Я с вами делю слишком многое.

– Вы мне тоже не нравитесь, – огрызнулась Мэб. Последние крохи вожделения ушли до поры, оставив ее уставшей, разбитой и очень злой. А еще – голодной.

– Идите домой, леди Дерован, – Эншо поднялся. – А я совру что-нибудь ректору. Умолчать об этой склянке в любом случае не удастся.