Уроки лирики. Анализ стихотворения

Свет меркнул… Весь огромный зал

Был полон остовов… Четами

Сплетясь, толпясь, друг друга мча,

Обнявшись желтыми костями,

Кружася, по полу стуча,

Они зал быстро облетали.

Лиц прелесть, станов красота —

С костей их – все покровы спали.

Одно осталось: их уста,

Как прежде, всё еще смеялись;

Но одинаков был у всех

Широких уст безгласный смех.

Глаза мои в толпе терялись,

Я никого не видел в ней:

Все были сходны, все смешались…

Плясало сборище костей.

Первая половина – обычный и привычный бал, где блестят одежды роскошью, а лица свежей красотой – на самом деле это очень красивое зрелище – танцы, музыка. Но мы все знаем, что балы длятся в полночь и заканчиваются к утру, а в это таинственное время суток случиться может все, что угодно.

Герой отвлекается, любуется сонной Невой и Луной, которая над ней висит, и хотя еще ничего особенного не происходит, но обстановка явно накаляется, у него за спиной вершатся какие-то странные, а то и страшные перемены

Стоял я долго.

Вдруг без размера полетел

За звуком звук. Я оглянулся,

Вперил глаза; весь содрогнулся;

Мороз по телу пробежал.

Вот переломный момент в праздничном стихотворении. Отчего у него мороз пробежал по телу, что он там увидел? Это действие немецкие романтики называют «Плясками смерти», только не в переносном, а в прямом смысле, потому что перед нами пляски скелетов, мертвецов, в которых превращаются молодые и красивые люди в дорогих одеждах.

И что же в них осталось от людей? Только смеющиеся уста на фоне того ужаса, который царит

Но одинаков был у всех

Широких уст безгласный смех.

Их невозможно узнать, различить невозможно, и очень страшно живому оказаться среди мертвецов. И он не понимает, что делать, куда бежать, когда рядом такое творится

Все были сходны, все смешались…

Плясало сборище костей.

Лермонтов в стихотворении «1 января нам» тоже намекает на мертвецов на балу, но там скорее холод внешний, скорее бездушие, а не пляска костей.

Но вот ведь оказывается, что все это было уже в веке золотом, и новое в романах двадцатого века, это хорошо забытое старое.