Под ледяным блоком

Если уж тебя не взять, то кому тогда вообще ехать, мне что ли?

– Да глупости это все, – поддержал ироничный тон беседы Алва, – что ты там вообще понимаешь в этой межкультурной и межрасовой магии? Ты ведь и не интересовался ей никогда!

– Абсолютно не интересовался. Вот еще я всякими глупостями заниматься буду.

Так, переругиваясь в шутку, они пошли в сторону общежитий. Алве предстоял ряд важнейших дел, и все их нужно было выполнить совершенно срочно. Написать отцу, о том, что его сын вовсе не бездарь, а едет на фестиваль, в первое серьезное заграничное путешествие совершенно самостоятельно.

Предвкушая это путешествие, сделать запись в личном дневнике. Начать собирать вещи. Отъезд, правда, только через два дня, но можно же начать уже сейчас. И неважно, что вещей не так и много, главное в сборах – это сами сборы, когда ощущаешь себя словно между двумя мирами. Еще не там, но уже и не здесь, словно моряк, увидевший с мачты линию берега и на мгновение ощутивший под ногами фантомную пока еще землю.

А вот письмо домой, в Испанию, в Страну Басков, с новостью о том, куда он едет, должно быть исключительно вежливым, строгим и ни единым словом не выдавать того жгучего, будоражащего восторга, который кипел в нем огненным фейерверком. Он взрослый серьезный человек. Ему целых семнадцать лет, он вырос и на него можно положиться.

Сев за письменный стол и отложив в стороны разноцветные ручки, которые он было схватил, чтобы начать писать дневник, он неожиданно изменил намерения, пододвинул к себе чернильницу, заправил перьевую ручку и решил в начале написать письмо домой.

Вообще-то он много раз представлял себе, как сообщит отцу, что его выбрали как представителя школы на магическом фестивале, и что он почти дипломат, представляющий свою страну за рубежом. Но никогда не допускал, что так может случиться на самом деле. И вот так случилось, и он сидит, подперев рукой голову, ерошит волосы на макушке, там, где они отросли и вьются как хотят, и смотрит, застыв, на белый лист перед собой.

«Алва, я на тебя надеюсь», – писал отец в последнем письме. «Ребенок, ты там держись, скоро уже домой», – написала мать.

Точнее, мачеха. Своей матери он почти не помнил. А может быть, не помнил вообще. Те смутные картинки, что всплывали перед внутренним взором при упоминании ее имени, скорее всего были лишь иллюстрациями, созданными на основе воспоминаний отца, которыми тот делился скупо и под редкое настроение.