Три нити

Увы, этот день был слишком долгим для меня! Хоть я и силился прислушаться к ведущимся за столом разговорам, из которых разумные мужи и жены наверняка почерпнули бы древних тайн и мудрости тысячелетий, мой дух совсем ослаб – а может, это действовало снадобье, которое скормил мне слоноликий? Как ветка под обильным снегом, моя шея сгибалась все ниже под грузом головы; наконец, я зевнул так широко, что подбородком чуть не коснулся груди. Тогда кто-то взял меня за лапу и повел сквозь черную траву, прямиком в темноту.

Свиток IV. Семь сокровищ чакравартина

Мне холодно и страшно. Я слышу гул, низкий и унылый, – может, это ветер вьет гнездо под сводами месектет; а может, лед начал прорастать сквозь стены. Что бы там ни было, этот звук пугает меня; он не прекращается уже несколько дней и становится все сильнее. Тщетно я пытаюсь найти покой в своем занятии: но кисть дрожит в пальцах, и чернила замерзают, разделяясь на мутный осадок и прозрачный лед.

И все же я заставляю себя писать – и вспоминать, каким это место было прежде.

Говорят, пока помнят Рен, мертвый не мертв до конца. Надеюсь, что это так! А потому я снова и снова называю имена тех, чье дыхание согревало когда-то эти опустевшие покои; я зову их – пусть приходят, где бы они ни были сейчас.

– Лунг-та! Земля дрожит под ударами

Твоих неистовых ног,

Планеты меняют свой бег,

И пламя звезд раздувает

Дыхание мощных ноздрей.

Ужасом полнится небо,

Взбитое, как молоко,

Прядями спутанной гривы.

Поток, питающий тучи,

Сонмы звёзд и планет,

Всё это – капля воды

В прядях твоих волос.

***

Проснулся я от того, что сердце бешено колотилось, а шерсть на лапах и загривке стала дыбом. Мне чудилось, будто какая-то тварь навалилась на меня мягким, пышущим жаром телом. Взвизгнув от страха, я рывком сбросил тяжелое одеяло – видно, оно и было причиной кошмара.

– Эй, как там тебя! Можно потише? И так голова болит.

Это говорил Шаи, сын небесного лекаря.

Выглядел он и правда не слишком здоровым – пряди короткой гривы слиплись и стояли торчком, глаза покраснели, а многообразные пятна – следы вчерашнего веселья – так обильно усеивали чуба, что оно походило на пестрое перепелиное яйцо.

– Меня звать Ринум, – сначала представился я, а уж потом полюбопытствовал. – А что ты тут делаешь, о боже?

– Только что я спал, – ответил лха, подымаясь с шаткого трехногого стула и с хрустом потягиваясь.