Любовь к литературе. Художественная проза о поэзии

В самом пиковом случае – а речь идет об истории любви, рассказанной по обыкновению в саркастическом ключе – вам индифферентно подкинут для описания ситуации:

…И понимаешь, что серьезно влип,

Что кое-что прозяпал и профукал.

И далее – кульминационный момент текста:

Ты не звонишь. Я мучаю тетрадь,

От бытия стараясь отодрать

Щепу бессмертья, раз уж в деле смертном

Не повезло: Фрейд снова на коне —

Со всех копытных ног спешит ко мне

И пользует метафорой и метром.

Но все без пользы.

Зигмунд ускакал.

Околевает в лампочке накал.

Тетрадь летит в ведро. А в тишине то

Лепечет, то щебечет, то поет…

Но в этом хоре мне недостает

Того, чего в нем не было и нету.

(«Из тишины не выжмешь ни словца…»)

И это как бы нехотя кровящее сквозь иронию болезненное, стыдливое признание трогает неожиданно сильней и чище, чем все истово разорванные на окрестных поэтических торсах рубахи.

И так (если бы – о любви) – обо всем. В текстах преобладает хамелеонная маскировка эмоций под бессердечие, отчужденность; не эмоций вообще, а – личных чувств, переживаний, тем; этакая соленая и скупая, как мужская слеза, интонация.

Проще отшутиться, чем открыть собственное лицо, обнаружить ранимость.

…Вряд ли. Просто недостаток сантиментов,

пресловутый местный климат, холод рук

или вот еще – отсутствие ферментов…

Не пытался разобраться. Недосуг.

(«Да. Потом мы перебрались в город…»)

И точка. И, неизящно выражаясь – отвалите. Ничего не поделаешь: есть поэты – соловьи собственных достоинств, недостатков, попоек, драк, постельных сцен; Дмитрий Коломенский не принадлежит к этому клану счастливых трепачей.

Он мало говорит о себе, при том, что творчество его перенасыщено блестящими бытовыми, жизненными зарисовками, городскими пейзажными картинками – никаких чрезмерно высоких материй, никакой оторванности от почвы, боже упаси, парения. Самый что ни на есть брутальный реализм:

На вырост выбранная жизнь

Трещит, а думал – сшита крепко.

Так распирает этажи

Быт, разрастающийся репкой.

И то, что пахло новизной,

Известкой, штукатуркой, краской,

Уже впитало дух иной:

Картофельный, постельный, тряский.

(«На вырост выбранная жизнь…»)

Тематика его творчества сложна и многокомпонентна, несмотря на внешнюю узость обозреваемого горизонта, где практически вся география перемещений – город. Санкт-Петербург тут тяжел, давящ и отнюдь не светел поблекшим лоском имперской столицы.