Борщевик шагает по стране

Из всего списка он знал лишь одного, кто мог ему помочь, и если профессора не окажется на месте, то Ольга его просто съест своими переживаниями о милом брате.

Профессор Николай Семенович Плейшнер, с которым его познакомил Женя, ответил не сразу, перед этим попыхтев и прожевав «алло»:

– Да, голубчик, я вас слушаю.

– Это Вышкин Федор.

– Да-да. Я узнал вас.

– Вы на работе?

– В кабинете, а что?

– Я к вам сейчас зайду, я в институте сейчас, думаю, нам стоит увидеться.

– Заходите, конечно, у меня как раз есть свободная минутка.

Федор хмыкнул. Чем-чем, а особой деликатностью профессор никогда не отличался. Постучав по медной табличке, Федор потянул ручку и сразу уловил запах некой тлетворности, которую так расточительно распространял профессор.

– Проходите, мой дорогой, проходите. Давно мы с вами не виделись.

– Год назад примерно.

– И три месяца. Память старика еще не подводит, – улыбнулся Плешнер. – Как ваши дела?

– Все хорошо, – пожал стариковскую руку Федор, – только вот Евгений куда-то запропастился.

– А, Евгений Петрович? Так он за свой счет командировку взял, хотя я говорил ему, что это дурное дело.

– Дурное?

– Да. Дурное, – невозмутимо посмотрел на него профессор, прикусывая дужку своих очков. – Там, впрочем, вся затея дурная, но вы ведь знаете нашего умника, уж коль что взбредет в голову, так не вытащить. Вот и поехал за свой счет.

– А куда?

– Да под Тверь куда-то. Я точно место не помню. В деревню – место свое загадочное искать.

– Загадочное? Признаться, я не совсем понимаю, о чем речь.

– Мда, – профессор скривился и с любопытством посмотрел на собеседника. – Стало быть, вам он не говорил о своих, так сказать, исследованиях?

– Сколько скептицизма. Но нет, не говорил.

– Оно и понятно, так как там, дорогой мой, нет ничего, чем можно было бы гордиться.

– Николай Семенович, давайте ближе к делу. А то все тяните да тяните. Чем он заниматься-то начал?

Профессор смерил Вышкина взглядом, затем на минуту задумался, видимо, обдумывая целесообразность ответа и возможность проглотить данное резкое замечание, но потом, сдавшись своей стариковской словоохотливости, все же решил рассказать о наболевшем.

– Непонятным, если уж честно, и дурным. Ботаник-то он, конечно, первоклассный.