У меня нет имени

Церковь себя в целом… Как же это слово… – Анатолий задумался.

– Дискредитировала, – подсказал ему Миша.

– Да! Именно. Все эти скандалы, слухи, дорогие машины… В общем, народ стал ездить за верой подальше от больших городов.

– Твоя правда. Так получается, люди у тебя всё-таки бывают?

Сначала Анатолий не понял, что имеет в виду его гость, но потом улыбнулся и покачал отрицательно головой.

– Не переживай, зимой почти никого. Сам же видел: дороги ко мне прямой нет, а по таким сугробам кому захочется тащиться?

– Ладно, – Михаил опёрся о стол и встал, стараясь не нагружать раненую ногу, – что-то я опять залипать начал, пойду прилягу.

Хромая, он пошёл обратно в комнатку. На полпути вдруг обернулся:

– Слушай, Толь, а если я там кровать занял, то ты…

– Всё нормально, – махнул рукой хозяин, – я раскладушку себе поставил у печки, пока там посплю. Поправишься – переедешь на моё место.

Михаил кивнул и поковылял дальше.

На этот раз он сам зажёг керосинку, проверил рюкзак, недоуменно покачал головой.

– Надо же, и правда, ничего не взял, даже ствол вернул, – пробормотал мужчина себе под нос. – Чудной дед.

Прилёг на жёсткую деревянную кровать и почти сразу уснул.

4

За ночь керосиновая лампа успела догореть. Он снова проснулся в полной темноте. Нога болела уже не так сильно, но всё ещё ощутимо.

Хромая, вышел из комнатки как раз, когда Анатолий Николаевич поставил на стол большую сковородку с яичницей. Увидел нового соседа и добродушно пожурил:

– Я уж подумал, помер ты там, что ль, всё спишь и спишь.

– Не дождёшься, – хмыкнул в ответ Михаил.

Они позавтракали. Анатолий сварил кофе.

– Толь, а где шмотьё моё? – спросил Миша, прихлёбывая обжигающий напиток.

– Так вон же, у печки висит. Я джинсы-то почистил, но не обессудь. Уж как получилось.

– Да какой там, Толь? – замотал головой его гость, – и так мамкой за мной ухаживаешь.

Анатолий молча кивнул, начал собираться на улицу.

– Я пойду за дровами схожу, тут рядом.

– Погоди, туалет где у тебя?

– А, это ты на улицу выйдешь, прям за домом стоит.

Анатолий Николаевич натянул валенки, махнул рукой и вышел в ослепительную белизну январского дня.

Михаил допил кофе, оставил кружку на столе, пошёл снимать вещи с натянутых над печкой верёвок.