Артур, Луи и Адель

Я лишь жаждала вспомнить, понять, принять и убедиться. Я взяла канцелярский нож, встала перед зеркалом и медленно, с каким-то диким удовольствием вонзила его в кожу, а после миллиметр за миллиметром разрезала ее. Под ней была кровь – значит, я жива. Я чувствовала боль – значит, я живу. Я смотрела, как красные капельки стекают вниз по животу, и не могла оторвать взгляда от собственной крови. Это зрелище загипнотизировало меня. В нем было некое животное наслаждение. Но в комнату без стука зашел Марсель, и ужас в его глазах сработал отрезвляюще.

Брат помог мне обработать рану, а после молча покинул комнату.

Рана до сих пор болит, и это странное ощущение, но я получаю удовольствие от этой физической боли. Внутри меня все настолько разрушено, переломано, моя душа до такой степени потеряна, что я не знаю, где искать ее и найду ли я вообще ответы на не дающие мне покоя вопросы. А эта боль реальна. В отличие от всего остального в моей жизни она настоящая. Я не просила брата не рассказывать родителям – он сам промолчал.

Марсель практически с ними не разговаривает, а когда говорит, его речь чаще всего груба и нетерпелива. Папа сказал мне, что это переходный возраст. Однако я ему не верю. Я никому не верю. У меня нет воспоминаний, но некое шестое чувство, интуиция, подсказывает мне не верить.

Мама готовит на кухне. По ее словам, это мой любимый завтрак: омлет с грибами и сыром, французские тартинки и зеленый чай. Еда напоминает резину, я стараюсь прожевать ее, прочувствовать весь вкус и прислушиваюсь к своим ощущениям.

Вкусно ли мне? Ощущаю ли я наслаждение? Я чувствую рвотный рефлекс и быстро запиваю все чаем. Неловко улыбаюсь маме и слабыми пальцами отодвигаю тарелку, бормоча:

– Спасибо.

Но мама не сдается: она ставит передо мной клубничное варенье и тосты, излюбленные французские тартинки, которые, опять же по ее словам, я обожаю.

– Съешь хоть их, тебе нужно принять таблетки, – просит она, хмуря брови. – Раньше ты так хорошо ела, я все переживала, что поправишься, но, видимо, растущий организм знает, что к чему.

Измученная улыбка на ее лице меня раздражает. Мне и жалко ее, и в то же время я не могу перестать над ней издеваться. Я не в том состоянии, чтобы как ни в чем не бывало проглатывать пищу, не могу притворяться, будто мне вкусно, а на душе спокойно.

Я ерзаю на стуле и предпринимаю последнюю попытку: откусываю кусочек хрустящего багета, обильно намазанного маслом и вареньем и опять быстро хватаю чашку и делаю жадный глоток чая.