Рижский редут

 – Плохо дело. Как же быть, братцы? Молчи, Сурок, тебе этого не понять! Тебе не с девкой любиться охота, а с селерифером!

Сурков, высунувшись из-под навеса, глядел, что делается на берегу. Там были разведены костры, и повара с провиантских судов варили кашу для матросов, а по Двине шли вверх под парусами новые канонерские лодки. Очевидно, эти переночевали на побережье милях в двадцати от речного устья и спозаранку двинулись в путь.

– Хорошо, что подсказал, – не оборачиваясь, поблагодарил Сурок.

 – Покамест еще непонятно, чем мы тут занимаемся, я велю матросам вытащить селерифер и тут же его опробую. Но сперва надобно раздобыть для Морозки матросский наряд. Его мундир мы спрячем, а самого переоденем, и я возьму его к себе на лодку – как будто поменялся людьми с тобой. А сам отдам тебе своего Мишку Чемоданова…

– Что?! – дядюшка мой явил вид совершеннейшей ярости, лучше любого актера на сцене. – Чемоданова?!. Ты меня со свету сжить решился?

– Яже с ним как-то управляюсь.

– Так я отдам тебе своего Гаврилу…

– Лучше я повешусь!

Они стали бурно обсуждать перестановки в командах своих лодок, необходимые, чтобы мое появление выглядело более или менее естественным, и запутались. Я же чувствовал, что смерть моя близка – отродясь я так долго не голодал. Но завтрак мой был отложен до той поры, как удастся перерядить меня матросом.

Наконец все образовалось, и я в куртке и панталонах из полосатого, синего с белым, тика предстал перед дядюшкой Артамоном и племянником Сурковым.

Оба хохотали до упаду, так что я даже сам развеселился и поверил в благополучный исход этого предприятия.

– Ну, брат, матрос из тебя никудышний, достаточно взглянуть на эти белые ручки, отродясь не державшие ничего тяжелее перочинного ножичка, – сказал Артамон. – Ну да ладно. Я даже готов тебе позавидовать – в такую жару твой мундир куда удобнее моего.

И точно, в середине июля суконный мундир – вещь обременительная, это я по себе знал.

Затем состоялось внедрение мое в команду. Артамон привел меня к матросам с канонирами, собравшимся вокруг котла с кашей, и держал перед ними такую речь:

– Голубчики мои, вот этого орла, прозванием – Печкин, я выменял на нашего Гаврилу Медного Лба, да еще с придачей…

Громкий и дружный смех был ему ответом.

– Прошу любить и жаловать, – продолжал Артамон.