Посольский город

Ясно было, что он цитирует.

– Не помню. Философ какой-то. Все равно это не верно, и он это знал.

– Или знала.

– Или знала. Это не верно, по крайней мере, для человеческого голоса. Но ариекаи… говоря, они и вправду в каждом голосе слышат душу. Так у них передается смысл. В словах есть… – Он с сомнением покачал головой, а потом сказал просто, как говаривали в старину: – В них есть душа. Она должна быть, чтобы был смысл. Слово должно быть правдой, чтобы стать Языком. Вот зачем они делают сравнения.

– Как со мной, – сказала я.

– Как с тобой, но не только. Они делали их уже тогда, когда тебе подобных не было еще на их планете. И пользовались для этого чем угодно. Животными. Своими крыльями. И тот расколотый камень – тоже сравнение.

– Расколотый и починенный. Вот что главное.

– Ну, в общем, да. Они раскололи его и склеили, чтобы потом иметь возможность сказать: «Это как тот камень, который был расколот и склеен». Что бы это ни значило.

– Но я думала, что они не так часто прибегали к сравнениям.

До нас.

– Да, – сказал Скайл. – То есть… нет.

– Я могу подумать о чем-то, чего на самом деле нет, – сказала я. – И они тоже. Ведь это же очевидно. Как иначе они могли бы планировать свои сравнения?

– Не… совсем. У них нет никаких «а что, если…», – сказал он. – В лучшем случае, представление о том, чего нет, рождается в их головах как призрак призрака. В их Языке все – правда. Сравнения нужны им для сопоставлений, для того, чтобы сделать правдой то, чего нет, но что им нужно сказать.

Вряд ли они могут об этом подумать: может быть, просто таковы требования Языка. Душа, та душа, о которой я говорил, – это то, что они слышат в речи послов.

Лингвисты изобрели похожий на музыкальную партитуру способ записи двух переплетенных звуковых потоков Языка, дав обеим частям названия в соответствии с какими-то давно утраченными значениями: голос Поворот и голос Подрез. Их, наша, человеческая версия Языка была более гибкой, чем оригинал, который она копировала довольно приблизительно.

Ей можно было обучить машины, ею можно было писать, и все равно она оставалась непонятной Хозяевам, для которых Языком была речь, произнесенная кем-то, кто думает мысли.

– Ему нельзя научиться, – сказал Скайл. – Все, на что мы способны, – скопировать их звуки, а этого недостаточно. Мы создали обманную аварийную методологию, к чему были просто вынуждены. Наши мозги работают не так, как у них. Чистая случайность смогла помочь нам заговорить на их языке.