Киберро. Город проклятой мечты

– Они иногда прилетают, когда я играю, – с грустью сказал Кляк, – но в последнее время всё реже и реже. Может, я играю не то, а может, я просто меняюсь.

– Стареешь?

– Нет, не в этом дело, – ответил Кляк и сел на кучу золы. – Я истлеваю, Чаки, истлеваю изнутри. Когда-то, когда я был моложе, чем ты сейчас, у меня была мечта.

– Попасть в город?

– Да, – кивнул Кляк. – И я стремился туда, а он опалял мне крылья. Много раз я возвращался сюда пешком, ждал, когда перья снова отрастут, и летел снова.

– А может, он не стоит того, чтобы к нему стремится? – предположил Чаки.

Кляк отпрыгнул от него, как от ядовитой змеи.

– Не говори так! – крикнул он. – Никогда так не говори! Любая мечта стоит того, чтобы к ней стремиться!

– Но ведь некоторые мечтают о плохих вещах, – возразил Чаки.

– О плохих вещах нельзя мечтать, – успокоившись и сев, сказал Кляк, – их жаждут. Когда не получается добиться чего-то хорошего – тебе грустно, когда чего-то плохого – ты злишься. Вот и вся разница.

– Спасибо, что объяснил, – склонив лохматую голову, поблагодарил Чаки.

– Не за что, – попытался улыбнуться клювом Кляк. – Ну, я полетел!

Он запрыгнул на кучу мусора, взмахнул крыльями и взлетел, крикнув на прощание:

– Пока!

– Пока! – крикнул Чаки, совсем забыв, что Мила и Карл всё ещё спят.

Лёгкий порыв ветра донёс до мальчика пение Кляка:

– И волосы цвета солнца, и как изумруды глаза…

Словно молния пронзила сердце Чаки. Он бросился на мусорную кучу и побежал вслед улетающей птице.

– Стой! Стой!

Мальчик спотыкался, падал, вставал, а Кляк улетал всё дальше и дальше, пока не скрылся из вида.

– Стой…

Чаки опустился на колени и заплакал слезами тихой грусти.

– Теперь у тебя тоже есть мечта, – тихо сказал василёк.

– Да, теперь у меня есть мечта, – прошептал Чаки.

– Расскажи, а как у вас там, в городе?

– После семнадцати лет тебе доступны все удовольствия.

– Это как?

– Всё, что ты только можешь пожелать.

– Но это же здорово!

– Это печально. В этой вседозволенности нет свободы. Только наслаждения и ничего больше. Со временем это превращает нас в пустые сосуды, в которых нет души.