Тим

Я ухитрился разглядеть, как Альфия зажмурилась, а Таня вздрогнула.

– Эй, спокуха! – встрял я. Не мог уже просто наблюдать за этой херней.

Шагнул к Степану, но тот ловко выхватил из-за брюк сзади пистолет – на вид настоящий. Учитель прицелился в меня.

– Тебе, Тим, лучше сесть в свою машину и уехать, – процедил он. – Вижу, ты не совсем достоин. Погуляй по свету, погляди, потом вернешься, если захочешь, двери открыты. Надеюсь, ты не погибнешь.

Я чуть поднял руки и остановился. С пулей мне не тягаться. Если пистолет заряжен, конечно.

– А ты их мордовать будешь?

– Я их буду лечить, – осклабился Степан. – Всерьез возьмусь, а то все спускал им эти языческие приколы. Ты знаешь, Тим, что они в деревне еще жертвоприношения совершали? Таня, охотница наша, убила лисицу, и они всем скопом мазали деревья кровью! Втихаря! Я подсмотрел тогда!

– Вы ничего не понимаете, – сказал Толик. – Это нужно.

Мне стало не по себе. Пожалуй, поеду-ка я своей дорогой. Пусть один-одинешенек, зато подальше от этих шизоидов.

Я уже начал пятиться, когда детишки разом набросились на Степана, вцепились в руку, держащую пистолет. Альфия закричала. Степан от неожиданности покачнулся, начал бороться.

Потом грянул выстрел. Получается, заряжен пистолет-то.

Клубок мгновенно распался, Степан отскочил в одну сторону, дети – в другую. Кроме Толика, который упал на бок и скрючился в позе эмбриона.

И тут у меня снесло крышу. Я и сам не понял, как подскочил к растерявшемуся на мгновение Степану и вонзил финку в горло – как тем Оборотням.

Ударил так сильно, что лезвие скребнуло по шейным позвонкам. Теплое и липкое брызнуло мне на лицо, когда я выдернул нож, шлепнуло по разорванной куртке. Степан упал назад, на задницу, точно вдруг резко захотел сесть прямо на землю, схватился за шею. В алом трепещущем свете костра красная кровь казалась черной. Потом пастырь упал и замер, на земле рядом растекалась темная лужа.

– Твою мать, – прошептал я, опуская руку с окровавленной финкой и смаргивая капли чужой крови.

Таня, Захар и Альфия склонились над Толиком. Я таращился на убитого мной человека минуту или дольше, затем резко пришел в себя. Выхватил из руки Степана пистолет – пригодится. Повернулся к детям.

– Как он?

Таня плакала. Не по Степану – на него никто не смотрел, – по Толику. Пацан был еще жив, слабо шевелился, пуча глаза.

Совсем стемнело, и костер поугас, сожрав сухие ветки. Тем ярче нам показался свет фар, внезапно разорвавший тьму.