Десятый остров. Как я нашла себя, радость жизни и неожиданную любовь

Азорские эмигранты томились ностальгией. На самом деле это еще слабо сказано. Есть такое португальское слово саудади, у которого, как думают азорцы, нет перевода. Это нечто большее, чем просто ностальгировать или скучать по кому-то. Это жажда, которую нельзя выразить ни на одном другом языке. Это, как выражается один мой азорский друг, «чисто португальское слово».

Говорят, оно как-то связано со смертью, но в основном все же с жизнью и, возможно, еще с океаном, и, вероятно, со временем. И единственный способ понять саудади – это послушать фаду: португальские печальные песни.

Так что в Калифорнии – так же как раньше вокруг Бостона и Торонто – неприкаянные азорцы, преисполненные саудади, воссоздавали островную жизнь, насколько это было в их силах. В изолированных фермерских городках они устраивали фаду-концерты и праздники, с религиозной точностью следуя традициям. Даже их язык, приправленный выражениями сорокалетней давности, своего рода скачок в прошлое.

Каждое лето полные самолеты азорцев возвращаются на острова. Они живут в своих фамильных домах. Вспоминают и старую любовь, и старую вражду, и семейные узы.

Несколько жарких летних сезонов подряд я наматывала километры, разъезжая по пыльным дорогам Центральной долины, где коров больше, чем людей. Таинственно пустые закусочные-дайнеры. Грузовики, месяцами припаркованные на одних и тех же местах. Я тоже много лет томилась по вещам, пропитанным прошлым, отныне навеки недостижимым.

Саудади.

Самое дно

За день до своего первого визита на ранчо Морайша я бревном лежала на диване во Фресно.

Все одеяла, какие только были в доме, я свалила на себя, перенеся бремя своей застывшей карьеры в удушающую груду шерсти, флиса и пышных пуховых стеганок. Теперь, оглядываясь назад, я понимаю, что как раз тогда была просто обязана заподозрить, что вот-вот наткнусь на что-то большое и важное – скажем, на слухи о потерянной Атлантиде.

В начале той недели в приступе праведного гнева я звучно шлепнула черновик статьи на стол главного редактора газеты, где трудилась репортером. Затем вышла из его кабинета и из здания редакции – чтобы больше не вернуться (во всяком случае, я так говорила себе).