Рельсы под луной

 – Майор Галимзянов сказал: эта саперная канитель надолго, так что, чтобы не болтаться без дела, закончи с бумажками, напиши второе, развернутое…

– Подтверждается со слов Галимзянова, – говорит Лева, и лицо у него застывшее какое-то. – Отсюда вытекает, что в городке ты быть никак не мог, могилу никак не мог видеть, и рассказать тебе про нее было попросту некому… Вот это уже факты, гармонирующие со словесами… Суровые такие факты, против которых не попрешь…

– Лева… – говорю я.

– Цыц, – говорит он не сердито, а словно бы уныло.

 – Помолчи пока. Узнаешь?

Достает из стола два листочка. Конечно, узнаю. То самое мое второе донесение, подробное. Лева его рвет в клочки, клочки складывает в пепельницу и поджигает.

– Первое я оставил, – поясняет он. – Насчет «местного жителя-поляка». Пусть себе лежит. Все равно, считай, дело прошлое, никому эта история с мостом уже неинтересна, забудут скоро. А второе я изъял по всем правилам, по акту, передал-принял… А что делать, если мне оно было необходимо для последующей оперативной работы? И ни одна живая душа из наших не знала, что оно у меня.

Искать капитана – это было не распоряжение начальства, а моя собственная инициатива, не оформленная бумагами. Проскочит. Никто не станет бюрократию разводить и выяснять, куда девалась бумажка, которую я у Галимзянова по акту забрал. Если дергаться из-за каждой бумажки, жизни не хватит, воевать будет некогда… Не было капитана, понимаешь? Местный житель – поляк, оставшийся неизвестным, был. А капитана никакого не было. Твои орелики про него уже наверняка и думать забыли…

– Наверняка, – говорю я. – На кой он им? Но, Лева…

Лева говорит негромко, без выражения:

– Товарищ гвардии лейтенант, мы с вами советские офицеры и коммунисты. И не должно в нашей жизни быть никакой мистики, верно ведь?

– Верно, – говорю я.

И нисколечко не кривлю душой. Ну на кой черт мне мистика? Совершенно ни к чему, пошла она…

– Вот и молодец, – говорит Лева. – Будем материалистами, как нам и положено.

Налил по второй, призадумался, повертел стакан, сказал, не глядя на меня:

– Надо полагать, парень немцев крепенько не любил…

– Надо полагать, – киваю я.

– Давай за помин его души – и забыли о нем напрочь… – На том и кончилось. Могила, я думаю, и сейчас на своем месте, у поляков с этим строго. И ничего подобного со мной больше в жизни не случалось. Один сплошной материализм.

Ночные гости

Стояли мы в деревне возле самой Белоруссии.