Хамелеон

– Я помню, что… – Губы замерли на полуслове – застыв, он будто силился вспомнить детали тех событий, и в этот момент в глазах пациента можно было видеть нарастающую панику по мере того, как он осознавал, что не может придать резкости той мутной картине, не может поймать те события, что ускользают во тьме разума. Об этом Стэрон судил по суженным глазам, которые постепенно расширялись, подрагивающей нижней губе и учащающемуся дыханию – все это предшествовало новому приступу паники.

– Алекс! – Стэрон положил руку на плечо пациента, пылавшее жаром, и тот резко повернулся и сфокусировал на нем взгляд.

Алекс Дорвин неуверенно кивнул – доверие. Хорошо.

– Мы не стали вас связывать, понадеявшись, что прошлый эпизод был следствием посттравматического стресса, Алекс, но если подобное повторится, нам придется принять соответствующие меры, и о возвращении домой в этом случае и речи быть не может.

Легкий, еле заметный кивок. Казалось, паника отступила, но в глазах остался след бесконечной тревоги. Стэрон хотел бы спросить, что ввергло его в это состояние, но понимал, что пациент, скорее всего, сам задается тем же вопросом. Алекс Дорвин посмотрел на него взглядом одинокого потерянного ребенка и издал неуверенный хриплый стон, смысл которого Стэрон еле смог уловить.

– А…

– Да, Алекс, спрашивайте.

– Моя жена, Хьюги.

Это было сказано так тихо, что Стэрон не был уверен, смог бы он разобрать, не прочитай слова по губам.

– Вашу семью оповестили, как только вы очнулись. Скоро они будут здесь. – Поправив очки, он уставился в стену с отрешенным видом. – Они приходили сюда позавчера, после инцидента – ваша жена и несколько друзей. Хотели остаться на ночь, но я запретил. В тот момент решался вопрос о переводе вас в психиатрическое отделение. Признаться честно, с момента операции у двери палаты дежурит несколько санитаров.

Стэрон вспомнил матерящихся санитаров, изукрашенных синяками, и поймал себя на мысли, что дольше положенного разглядывает изрезанное тело своего пациента. В этот момент Алекс Дорвин поднес руки к лицу и стал осторожно ощупывать многочисленные раны под бинтами. Сам Стэрон насчитал на лице дюжину, самая крупная, вдоль щеки и виска, была из тех, что открылась.