Собрание Ранних Сочинений

– Э, да что из того? Какой толк?!

Сергей бросил на стол карандаш, поднялся и комкая в руке пилотку, вышел из класса. В коридоре остановился, задумчивый. На глаза попалось объявление, написанное крупными буквами на обратной стороне какого-то плаката: «Сегодня в 20:00 состоится комсомольское собрание. На повестке дня…».

Что там «на повестке» – Сергей не дочитал. Не до того было. До вечера он ходил хмурый. От встреч с Тимофеевым уклонялся, как если бы тот был в чем-то виноват перед ним. Сержант, заметив это, недоумевал: поссорились, что ли?

После ужина Сергей, по-прежнему мрачный, отправился в Ленинскую комнату.

Здесь было уже шумно. Солдаты расставляли стулья, усаживались.

Тимофеев устроился на самом видном месте, в переднем ряду, и, когда увидел в дверях Сергея, приветственно махнул ему. Сергей вроде бы и не заметил его, сел в уголке, подальше от трибуны.

Он вяло прослушал докладчика. Слова тех, кто выступал с трибуны, тоже пролетали мимо его ушей. До него неясно доходили даже его собственные мысли.

Мысли не мысли – сумбур какой-то в голове, обрывки фраз: «…каждая цифра поет… тире и четыре точки… Ох, уж эти проклятые тире да точки!».

Собрание, между тем, как это иногда бывает, застопорилось, желающих выступить не находилось. Председатель с улыбкой оглядывал примолкших комсомольцев:

– Смелей, товарищи, смелей… Нам есть о чем поговорить!

В переднем ряду взметнулась чья-то рука.

– Слово имеет рядовой Тимофеев!

Тимофеев сунул большие пальцы под ремень, привычно, даже с какой-то щеголеватостью оправил гимнастерку и направился к трибуне.

Было видно, как заметались его глаза: вначале широко раскрылись, будто он увидел нечто необычное, затем по-восточному сузились, а когда заговорил, уставились в одну точку – в стриженый затылок понурого Сергея.

– Все вы знаете, товарищи комсомольцы… знаете, что Воронин едет на тройках по радиотехнике, – говорил Тимофеев, навалясь грудью на трибуну. – А почему так? Почему, а? Да потому, что он сам не хочет быть отличником… Вот именно! Вбил себе в голову, что из него не выйдет радиста – и точка.

Паникер он.

Услышать о себе такое, разумеется, неприятно. А еще хуже почувствовать на себе десятки укоризненных взглядов. Он, Сергей Воронин, паникер… Что же это? Выходит…

Сергей поднял голову, злой. Покосился на Тимофеева. Покосился – только и всего, потому что зло тут же стало в нем оседать, угасать, точно пламя, засыпаемое песком.