Бабай

Потому что так быть не должно, это неправильно! Буквы…

Он потянулся, чтобы выключить фильмоскоп (сначала фильмоскоп и только затем зажечь свет в комнате – несмотря на то, что несколько жутких секунд ему пришлось бы находиться в темноте), но в следующий миг комнату заполнил резкий удушливый запах, словно в детскую по колено вдохнуло пыли. Назар вдруг замер, чувствуя… что между ног у него потекло – отвратительная морда на стене ожила. Не то чтобы она начала двигаться – она перестала быть только изображением.

Это длилось лишь несколько мгновений, потом пленка стала оплавляться, расползаясь яркой дырой от центра к краям… Но и годы спустя Назар готов был поклясться, что, прежде чем кошмарная морда исчезла, он отчетливо расслышал одно-единственное слово.

«Б'а-б'ай!..»– будто выдохнул пузырь на старом болоте.

Пока Назар отчаянно нащупывал кнопку на столе, лампочка в фильмоскопе с громким хлопком перегорела. Но ему почти сразу удалось включить настольную лампу.

Выбегая из комнаты, он заметил: на стене, в том месте, где недавно висела морда чудовища, что-то осталось.

Уже в коридоре он понял, что это пыль, повторявшая контуры исчезнувшего изображения, которая теперь медленно опадала вниз сизыми хлопьями…

Мгновением позже Назар врезался в кого-то большого и закричал.

* * *

– …И мне трудно поверить, что это все, – сказал Михаил Левшиц, разглядывая сына с озабоченным удивлением. – Ты едва не сшиб меня с ног.

– Господи, – Валерия встревоженно прижала Назара к себе, – ты ужасно меня напугал… не сильно ушибся? Ты так закричал тогда в коридоре…

Назар сконфуженно отстранился от нее:

– Я же сказал, ничего такого.

Просто… в фильмоскопе лопнула лампочка. И я… разве не понятно? – упрямо произнес он с плохо скрытой досадой, опуская взгляд. С его лица еще не сошла неестественная бледность, но щеки горели, словно от лихорадки. Или от сильного стыда.

Михаил с Валерией уже не в первый раз обменялись взглядами, однако в конце концов были вынуждены принять такое объяснение.

Увидев, что вопросов больше не последует, Назар облегченно вздохнул.

Он пока не успел полностью осознать, что произошло с ним. Но еще тогда – в детской, как только на стене появились малиновые буквы, – им овладело особенное чувство, которое навязчиво брюзжало, что он стал свидетелем чего-то крайне нехорошего, запретного, и видеть это – было очень, очень плохо.