Секрет опричника; Преступление в слободе

Окладин собрался было что-то сказать, вероятно, снова поиронизировать над краеведом, но передумал и замкнулся.

Как ни ломал голову, я тоже не мог вразумительно объяснить поступки чернобородого. Может, он просто не в себе? Однако в электричке он произвел на меня впечатление человека умного и собранного, умеющего контролировать себя, никаких странностей в его поведении я не заметил.

Вдруг Пташников, растягивая слова, спросил Марка:

– Вы можете сказать, какие конкретно иконы вынимал чернобородый из иконостасов?

– И в Москве, и в Сергиевом Посаде его интересовали иконы евангелиста Иоанна, укрепленные на Царских вратах иконостасов.

– Иконы древние?

– Нет. Восемнадцатого и девятнадцатого столетий. Особой ценности не представляют.

Глубоко задумавшись, Пташников некоторое время помолчал и порывисто поднялся со скамейки.

– Давайте-ка осмотрим здешний иконостас, – принял он решение. – Точнее – икону Иоанна на Царских вратах. Может, на месте и разберемся, в чем тут дело…

По пути мы невольно задержались возле Троицкого собора – древнейшего сооружения бывшего Александровского кремля.

Не сопротивляясь этому желанию, мы следом за Ниткиным вошли в собор. Через световые прорези в цоколе купола пробивались золотисто-голубоватые лучи, падали на фрески с изображением ангелов и святых, на мрачную картину Страшного суда.

Пташников обратил внимание на медные двустворчатые двери, закрывающие южный вход в собор, вслух медленно, нараспев, прочитал сделанную на них надпись:

– «В лето 6844… исписаны двери сии повелением боголюбивого архиепископа новгородского Василия, при благоверном князе Иване Даниловиче, при посадничестве Федорове Даниловиче, при тысяцком Авраме…»

Краевед вопросительно посмотрел на Ниткина:

– Ворота из Новгорода.

– Во время Новгородского погрома по приказу Грозного их сняли из южного придела Софийского собора.

Густой голос Ниткина звучал в гулком холодном соборе торжественно, как проповедь. Казалось, от древних стен и сейчас исходят молитвы и плачи, а в застоявшемся воздухе до сих пор держится запах похоронных и венчальных свечей, дрожат на стенах зыбкие тени молящихся.