Вассал и господин

Пойдемте, пойдемте, друг мой.

Больше ни один из рыцарей не произнес им вслед ни слова.

Когда Волков и его офицеры оказались в отдельной комнате, где лакеи суетились с подносами и кушаньями, а дверь на балкон за ними затворилась, Бертье перевел дух и объявил:

– Фу, прошел между ними, словно штурм стены отбил.

– Да уж… – многозначительно сказал Рене.

– Не волнуйтесь, господа, – произнес Брюнхвальд спокойно, – кавалер Фолькоф владеет словом не хуже, чем мечом или арбалетом.

– И слава богу, а я уж думал, что дуэли не избежать, – отозвался Бертье. – Стоял среди этих господ, как будто голый среди стаи волков.

– Да уж… – повторил Рене.

А Брюнхвальд только посмеялся тихо, и его смех кавалер расценил как похвалу.

Барон тем временем ушел в обеденную залу, но тотчас вернулся и сказал важно и громко:

– Его Высочество курфюрст Ребенрее соблаговолит принять вас немедленно, кавалер.

Волков оправил одежду, сжал и разжал кулаки.

Удивительные окна под потолок пропускали в залу много света. Здесь пахло кофе – редким зельем в этих северных краях. За столом, уставленным кушаньями, сидел один-единственный человек. Одет он был на удивление просто – менее богато, чем лакей, стоявший за его спиной, и намного менее богато, чем господин в мехах, поверх которых лежала тяжелая золотая цепь. Господин в мехах и золоте читал сидевшему за столом документы ровно до той секунды, пока на пороге не возник Волков.

Чтец остановился и уставился на вошедших. Волков низко поклонился человеку, что сидел за столом. Лицо у герцога было выразительное, глаза навыкате и внимательные, а нос длинный, как у всех Ребенрее. Даже дамы этого рода не могли избежать сей характерной родовой черты. А еще эта фамилия плохо переносила оспу, болела ею тяжело. Вот и лицо герцога было изъедено этой болезнью.

– Рыцарь Божий, хранитель веры Иероним Фолькоф, коего многие заслуженно зовут Инквизитором, – представил Волкова барон.

Герцог и господин в мехах поклонились ему в ответ. Вернее, господин поклонился, а герцог выразил свою благосклонность милостивым кивком.

Барон начал расхваливать кавалера, говоря, что рыцарь принял близко к сердцу то положение, в которое попал двор, и сделал все что можно, чтобы положение сие не усугубилось.