Плохая война

Хоть было еще далеко, но он – слава богу, глаза его не подводили – узнал человека, укутанного в тряпки, хотя тот и сильно изменился внешне. Да, это Фриц Ламме, но уже не тот крепыш, что при небольшом росте был плечами шире самого кавалера. Он сильно похудел и по глаза зарос пегой щетиной. Сыч кутался в тряпье на холодном ветру и немного кашлял. С ним был еще один мужичок из тех, что помогал Сычу в шпионском деле, но имени которого Волков не помнил, прозвище у того было, кажется, Еж.

Кавалер и его сопровождающие остановились на возвышенности и ждали, когда прибывшие сами приблизятся к ним.

Первым, утопая в сыром песке тяжелыми сапогами, шествовал высокий офицер из горцев. Он остановился у подножия невысокого холма, на котором стоял кавалер, и прокричал:

– Господин Эшбахт! Я Франц Роденталь, капитан ополчения Шаффхаузена, привел вам ваших людей, как было уговорено. И прошу вас явить добрую волю и отпустить раненых, чтобы они не погибли на берегу без тепла и ухода.

Кричал все это капитан дерзко, как будто требовал. Так дерзко кричал, что захотелось кавалеру ответить ему, мол, зря ты так нахален, капитан, война-то еще не кончилась, бережет тебя лишь знак парламентера, что несет за тобой твой сержант. Но не стал он этого говорить, а усмехнулся и сказал:

– Ну, что ты там стоишь, чертов мошенник, иди сюда уже.

Сыч оскалился, так он улыбался, и полез на холмик к своему господину. Волков не побрезговал, протянул Фрицу Ламме руку, помогая подняться.

– Ну, изменился ты, я смотрю. Видно, несладко тебе там было без моих харчей, – ухмыльнулся кавалер.

– Да уж, не мед, экселенц. – Сыч тоже засмеялся.

– А вот воняешь ты по-прежнему, – принюхался Волков.

Сыч опять оскалился беззубо:

– Да уж, хряк сдобой пахнуть не начнет.

Он смеялся и ежился от налетевшего порыва ветра. Волков молча снял шубу и накинул Фрицу Ламме на плечи.

– Держи. Максимилиан, найдите какой-нибудь одежды ему… И этому тоже, как там его зовут… – Волков кивнул на второго человека, которого привел капитан горцев.

– Ежом его кличут, – ответил Сыч, лицо его было скорее удивленным, чем радостным, он попытался всунуть больные страшные свои руки в рукава шубы.