Странники войны

Постой, это, кажется, ты вытаскивал меня из могилы?

– Не я, – резко отрубил могильщик.

– Век тебя не забуду, – не расслышал его возражения Беркут. – Если бы не ты…

– Можешь помнить, да только я не тот. Не тот, доходит до тебя?!

– Кто же из вас «тот»? Отозвался бы уж.

– Да он точно чокнулся, – вмешался кто-то из молчавших до сих пор похоронщиков.

– И все же пусть знает. Эй, ты! Того, кто спасал тебя, здесь уже нет. Расстрелян он.

– Как «расстрелян»?

– Обыкновенно. Из пистолета, в затылок.

Вместо тебя.

– Нет, я серьезно спрашиваю…

– Что ты здесь дурочку валяешь?! – вдруг взорвался кто-то, сидящий у заднего борта. – Будто не видел, что твой обер пристрелил его?! Вежливо поблагодарив при этом за находчивость! И даже потом не добил. Так, в судорогах, мы его и присыпали! Вместо тебя! Для счету.

– Но… как же так? – растерянно пробормотал Беркут.

– А вот так! Нужно было расстрелять двадцать четыре человека – он и расстрелял. Было шестеро могильщиков?! Шестеро и вернулось! Ты – за шестого.

И сережки в соломе. Немецкая аккуратность.

– Выходит, что тот выстрел?.. Я ведь действительно ничего не видел… Но, мужики, я даже не мог предположить…

– Да ты тут ни при чем, – вступился за Беркута могильщик, который спрашивал о молитве. Каждый вымаливает себе жизнь как может. Только смотри, как бы за это спасение они тебя не заставили платить.

– И все-таки лежать там должен был он. А не Борисов! – снова взвился тот, у заднего борта.

 – Я тоже чуть было не прыгнул к нему! Веревки, видишь ли, развязывать! Фашист, видно, так и прикинул: кто поможет, тот и вытянет свой смертный жребий. Вот мы и тянули. Достался Борисову, святая его душа. Ну, ему достался, что тут скажешь? А мог бы кому-то из нас. И сережки в соломе.

– Бежать нужно, служивые, – вмешался кто-то третий. – Иначе они всех нас… Думаешь, им есть резон оставлять в живых могильную бригаду? Для фрицев, если так, по закону, мы – первые и самые лютые свидетели их сатанинства.

– Не пужайся, со свидетелями у них строго, – «успокоили» его. – Лишних не оставят.

Весь оставшийся путь до лагеря Беркут тихо, беззвучно проплакал. Впервые за всю войну. Это был плач-молитва, плач-прощение, выпрашиваемое у того, кто погиб вместо него, заняв его место в общей могиле; плач-исповедь перед теми, кто сидел сейчас рядом и кто окажется рядом с ним, живым, через час, через сутки, год… А еще это был плач ненависти.